Свадьба была тихой. Настолько тихой, что единственным звуком, прерывавшим церемонию в пустом ЗАГСе, был скрип старого пера, которым мы с Алексеем ставили подписи. На мне не было пышного платья с кринолином — лишь скромный бежевый футляр. На нем — отглаженный, но явно видавший виды темно-синий пиджак.
Когда мы вышли на крыльцо, нас не встретил дождь из лепестков роз. Нас встретил колючий октябрьский ветер и три мои лучшие подруги: Марина, Катя и Светлана. Они стояли чуть поодаль, как делегация из другого мира.
— Вера, ты это серьезно? — Марина первой нарушила молчание, даже не пытаясь скрыть брезгливую мину. — Мы думали, это твой очередной «проект по спасению души». Но штамп в паспорте?
— Это Алексей, мой муж, — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, и крепче прижалась к его плечу.
Алексей вежливо кивнул. Его лицо, изборожденное морщинами, которые появляются не столько от возраста, сколько от пережитого, оставалось спокойным. Его руки — натруженные, с огрубевшей кожей, но удивительно длинными, «музыкальными» пальцами — аккуратно держали мой букет из кустовых хризантем.
— Очень приятно, — негромко сказал он. Голос у него был глубокий, бархатный, с той безупречной дикцией, которая сейчас редко встречается.
Подруги переглянулись. Катя хмыкнула, поправляя сумочку от известного бренда.
— Ну да, ну да. «Приятно». Вера, мы пойдем. У нас столик в «Гранд-Плазе», мы думали отпраздновать твое… событие. Но, честно говоря, в таком составе нас туда просто не пустят. Дресс-код, сама понимаешь.
Они ушли, не оглядываясь. Цокот их каблуков по асфальту звучал как выстрелы в спину. Я почувствовала, как к горлу подкатил ком. Пятнадцать лет дружбы испарились за пять минут, потому что мой избранник не вписался в их стандарт «успешного мужчины».
— Прости меня, Вера, — тихо сказал Алексей, глядя вслед удаляющимся машинам. — Я стал для тебя обузой еще до того, как мы дошли до дома.
— Не говори так, — я повернулась к нему, заглядывая в его удивительные, пронзительно-серые глаза. — Они не знают тебя. Они видят только дворника из третьего участка. А я вижу человека.
Все началось полгода назад. Я работала в небольшой библиотеке и каждое утро видела, как высокий, сутулый мужчина старательно выметает листья с тротуара. Он делал это с какой-то медитативной тщательностью. Пока другие дворники курили и ругались, он работал молча. В перерывах я видела его на скамейке: он не листал ленту в телефоне, он читал. Причем книги, которые редко брали даже наши самые верные читатели — труды по теоретической физике и сборники уравнений.
Однажды я не выдержала и подошла к нему, когда он читал потрёпанный том Лифшица.
— Сложная литература для обеденного перерыва, — заметила я.
Он поднял взгляд, и я была поражена его глубиной. В нем не было озлобленности, только бесконечная, тихая печаль.
— Это помогает структурировать мысли, когда мир вокруг кажется хаотичным, — ответил он.
Мы начали разговаривать. Сначала о книгах, потом о жизни. Я узнала, что его зовут Алексей Николаевич. Он не рассказывал о своем прошлом, лишь вскользь упомянул «большую потерю». Я чувствовала в нем колоссальный внутренний стержень и интеллект, который невозможно было скрыть под оранжевым жилетом.
Мои подруги, узнав о моем «увлечении», сначала смеялись.
— Верочка, ты всегда была склонна к меценатству, — щебетала Света. — Но найди себе хотя бы разорившегося художника. Дворник? Это же… это же гигиенически небезопасно!
Они не понимали, что рядом с ним я впервые за свои тридцать пять лет чувствовала себя защищенной. Не деньгами, которых у него не было, а его спокойствием и мудростью.
Когда через три месяца он сделал мне предложение — просто, без колец с бриллиантами, сидя на моей маленькой кухне за чашкой чая, — я сказала «да». Я видела, как дрожали его руки, и понимала, что для него этот шаг — возвращение к жизни.
Вечер после свадьбы мы провели вдвоем. Алексей приготовил ужин — простые спагетти, но сервированные так, будто мы были в лучшем ресторане Парижа.
— Знаешь, Вера, — сказал он, глядя на свечу в центре стола. — Люди часто принимают обложку за содержание. Твои подруги… они не злые. Они просто живут в мире, где ценность человека определяется его полезностью или статусом. Я для них — ноль. Пустое множество.
— Ты для меня — целая вселенная, — ответила я, накрывая его руку своей.
Он грустно улыбнулся и вдруг произнес странную фразу:
— Математика учит нас, что даже если функция стремится к нулю, она может нести в себе бесконечность. Просто нужно правильно выбрать систему координат.
Тогда я еще не знала, что его «система координат» скоро изменится навсегда, а мои подруги еще вспомнят этот день с горьким сожалением. Но пока у нас была только эта маленькая кухня, тишина и осознание того, что я осталась одна против всего своего прежнего круга.
Первые месяцы нашей семейной жизни напоминали тихий оазис посреди ледяной пустыни. Подруги исчезли окончательно. Марина заблокировала меня в соцсетях, Катя не отвечала на звонки, а Света как-то прислала сообщение: «Вера, когда одумаешься и оформишь развод с этим «повелителем метлы», набери. Помогу найти нормального адвоката».
Я не ответила. Мне было не до них.
Жизнь с Алексеем была удивительной. Он вставал в пять утра, уходил на свой участок, а возвращаясь, преображался. Тот самый «дворник», которого все привыкли игнорировать, дома превращался в человека с энциклопедическими знаниями. Он никогда не жаловался на усталость или холод, хотя я видела, как по вечерам у него дрожат пальцы от тяжелого лома и лопаты.
Однажды вечером, когда за окном бушевала ноябрьская метель, я застала его за столом. Перед ним лежал ворох пожелтевших листков, исписанных мелким почерком и странными символами.
— Леша, что это? — я поставила перед ним чашку липового чая.
Он вздрогнул, словно я вырвала его из другого измерения.
— Это… старые черновики, Вера. Моя «теория хаоса в замкнутых системах». Я думал, что сжег их все пять лет назад.
Я присела рядом.
— Расскажи мне. Пожалуйста. Ты ведь не всегда был… там, на улице.
Алексей долго молчал, глядя, как пар поднимается над чашкой. Его взгляд стал отсутствующим, направленным куда-то в прошлое, где боль была еще свежей.
— Десять лет назад я был самым молодым профессором в институте Стеклова, — начал он тихим, надтреснутым голосом. — Моя жизнь состояла из цифр, графиков и конференций. У меня была жена… Лидия. Она была скрипачкой, тонкой, как струна. Мы жили в мире чистой гармонии. Я вычислял законы Вселенной, она наполняла их музыкой.
Он сделал глоток чая, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки.
— Все закончилось в один вечер. Гололед, неисправные тормоза у грузовика… и всё. Моя система координат рухнула. Математика, которую я боготворил, оказалась бессильна. Я не смог вычислить вероятность того, что потеряю всё в одну секунду. После похорон я не смог вернуться в аудиторию. Каждая формула напоминала мне о ней. Каждый студент казался напоминанием о жизни, которая продолжается, когда моя остановилась.
— И ты просто ушел? — прошептала я, коснувшись его плеча.
— Я запил, Вера. Долго, страшно. Потерял квартиру, работу, связи. Друзья-коллеги сначала пытались помочь, потом махнули рукой. «Гений спился», — говорили они. А мне было плевать. Я хотел опуститься на самое дно, чтобы больше не чувствовать высоты, с которой упал. Три года назад я остановился. Просто понял, что Лидия бы этого не одобрила. Я нанялся в ЖЭК. Физический труд на свежем воздухе стал моей терапией. Метла — это тоже ритм. Очистка тротуара от снега — это как решение уравнения: хаос превращается в порядок. Это давало мне иллюзию контроля над жизнью.
Я слушала его, и сердце разрывалось от боли за этого сильного, сломленного человека. Мои подруги смеялись над его оранжевым жилетом, не понимая, что этот жилет — его спасательный круг.
— Почему ты не вернешься в науку? Сейчас, когда ты снова веришь в жизнь?
Алексей грустно усмехнулся и показал на свои огрубевшие руки.
— Кто примет профессора, который три года махал метлой? В научном мире забвение наступает мгновенно. Я для них — призрак.
Но декабрь принес неожиданный поворот. Я решила действовать за его спиной. Это было рискованно, возможно, даже предательски, но я не могла допустить, чтобы такой ум угасал в подсобке ЖЭКа.
Пока Алексей был на смене, я собрала его старые рукописи, которые он оставлял на столе, сфотографировала их и отправила на электронную почту одного известного международного математического журнала. Я нашла контакт главного редактора — некоего доктора Гринберга, с которым Алексей когда-то вел переписку.
В письме я написала просто: «Профессор Алексей Николаевич Волков жив. Его работа продолжается».
Прошла неделя. Тишина. Я уже начала корить себя за самодеятельность, как вдруг мой телефон разразился звонком с незнакомого номера. Код страны был не наш.
— Hello? Is this Vera? — раздался в трубке энергичный мужской голос.
Это был Гринберг. Оказалось, что те «старые черновики», которые Алексей считал мусором, содержали решение задачи, над которой мировое сообщество билось последние несколько лет.
— Где он? — кричал Гринберг на ломаном русском. — Мы искали его! Ходили слухи, что он погиб в автокатастрофе вместе с женой. Его работа по нестабильным системам — это прорыв!
Я договорилась о звонке по видеосвязи на вечер.
Когда Алексей вернулся с работы, уставший, с красным от мороза лицом, я не дала ему даже снять куртку.
— Леша, сядь. Нам нужно поговорить.
Когда я призналась в том, что сделала, он сначала побледнел. В его глазах вспыхнул гнев, потом испуг.
— Зачем, Вера? Зачем ты разворошила это пепелище?
— Потому что ты не пепел, — твердо сказала я. — Ты огонь, который просто присыпали снегом.
В этот момент зазвонил ноутбук. На экране появилось лицо пожилого мужчины в роговой оправе — легендарного математика из Принстона. Когда он увидел Алексея, он замер, а потом на его глазах выступили слезы.
— Alex! My friend! You are alive! — воскликнул Гринберг.
Алексей медленно подошел к экрану. Его плечи расправились. В этот момент он перестал быть дворником. Он заговорил на безупречном английском, и я, не понимая терминов, чувствовала, как меняется сама атмосфера в комнате. Это была беседа равных. Беседа титанов.
Буквально через пару дней город облетела новость. В местной газете, которую так любили читать мои бывшие подруги, на последней полосе появилась заметка о том, что «бывший сотрудник коммунальных служб приглашен для чтения лекций в один из ведущих университетов Европы». Имени не назвали, но город у нас маленький.
В ту же пятницу я случайно столкнулась с Мариной в торговом центре. Она выглядела растерянной.
— Вера! Постой! — она схватила меня за локоть. — Тут такие слухи ходят… Говорят, твой… ну, Алексей… он что, на самом деле какой-то ученый? Светка видела его фото в каком-то журнале. Это же бред, да? Мы же видели его с метлой!
Я посмотрела на нее — на ее безупречный макияж, на ее дорогую шубу, которая теперь казалась мне дешевой маскировкой пустоты.
— Знаешь, Марина, — спокойно ответила я. — Разница между нами в том, что я видела его душу и ум через эту метлу. А ты видела только грязь под своими ногами.
— Ой, да ладно тебе! — она попыталась вернуть привычный тон. — Если он теперь «при деньгах», то нам обязательно нужно встретиться всем вместе. Мы же подруги! Мы просто переживали за тебя, ну, ты же понимаешь…
— Нет, Марина. Я не понимаю. И у меня больше нет подруг. У меня есть муж.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как внутри растет предчувствие большой бури. И эта буря должна была унести нас далеко отсюда.
Вечером Алексей пришел домой с официальным письмом. Его руки больше не дрожали.
— Вера, — сказал он, глядя на меня с такой нежностью, от которой замирало сердце. — Нас приглашают в Гейдельберг. Постоянный контракт, лаборатория, кафедра. Они оплачивают всё.
Он помолчал и добавил:
— Но только если ты поедешь со мной. Без тебя я снова стану просто человеком с метлой.
— Я поеду за тобой хоть на край света, — ответила я. — Но прежде… давай устроим прощальный ужин.
Я знала, что «подруги» сделают всё, чтобы на него попасть. И я собиралась дать им этот шанс. Чтобы они увидели финал этой партии, которую они так позорно проиграли.
Город замер в ожидании первого настоящего снегопада, но в нашей маленькой квартире было жарко. Подготовка к отъезду шла полным ходом, но я твердо решила: уйти по-английски — не наш метод. Нет, я не была мстительной, но справедливость, как и математика, требует точности.
Звонки посыпались на меня как из рога изобилия. Светлана, которая еще месяц назад рассуждала о «гигиенической безопасности», теперь обрывала мой телефон.
— Верочка, куколка! — её голос в трубке сочился медом, от которого сводило зубы. — Мы тут со с девчонками подумали… Ну, погорячились мы тогда, у ЗАГСа. Нервы, знаешь, стресс за тебя! Мы же так переживали, что тебя обманут. А оказалось-то! Твой Алексей Николаевич — просто герой романа. Мы хотим устроить вам девичник-проводы. Ну, или просто посидеть в «Золотом Льве», за наш счет, конечно!
Я посмотрела на Алексея. Он сидел в кресле и читал письмо из Гейдельберга, делая пометки на полях. На нем была простая футболка, но осанка… Боже, как я раньше не замечала этой аристократической посадки головы?
— Леша, наши «верные спутницы» жаждут аудиенции, — усмехнулась я.
Он поднял глаза, и в них промелькнула искорка лукавства.
— Теория игр, Вера. Если противник открывает все карты, нужно просто позволить ему разыграть свою партию до конца. Пригласи их. Но не в ресторан. Пусть приходят сюда.
Субботний вечер. Наша квартира, обычно пахнущая книгами и корицей, наполнилась ароматами дорогих духов, которые мгновенно вступили в конфликт с домашним уютом. Марина, Катя и Света явились во всеоружии: меха, бриллианты, натянутые улыбки. Они принесли элитное шампанское и огромный торт, который выглядел здесь так же неуместно, как рояль в кустах.
— Ой, как у вас тут… аутентично! — Марина окинула взглядом наши старые обои, стараясь не показать брезгливости. — Вера, ты просто партизанка! Такого мужчину скрывала!
Они уселись за стол, поминутно поправляя прически. Алексей вышел к ним через десять минут. Он переоделся. На нем был костюм, который мы купили на первую часть аванса от университета. Темно-серый, идеального кроя, он превратил «дворника с третьего участка» в человека, сошедшего с обложки научного вестника или журнала Forbes.
— Добрый вечер, дамы, — произнес он, и в комнате воцарилась тишина. Его голос, спокойный и властный, мгновенно подавил их щебетание.
— Алексей Николаевич! — Светлана чуть не выронила бокал. — Мы просто в восторге! Вера столько о вас рассказывала (лживая нотка была слышна даже мне). Мы всегда знали, что за вашей… кхм… временной работой скрывается неординарная личность!
— Временной работой? — Алексей присел на край стула, сложив свои длинные пальцы в замок. — Вы имеете в виду мой труд в качестве дворника? Знаете, это был один из самых честных периодов моей жизни. Труд на земле очищает не только улицы, но и окружение. Сразу становится видно, кто ценит человека, а кто — его индекс цитируемости или содержимое кошелька.
Подруги дружно пригубили шампанское, пряча глаза.
— Ну, что вы, — пробормотала Катя. — Мы просто беспокоились о социальном статусе Веры. Мы же подруги, мы желаем ей лучшего. А Гейдельберг — это же так престижно! Верочка, а вы там дом будете снимать? Мы могли бы прилететь в гости на рождественские ярмарки. Я уже и билеты присматривала…
Я посмотрела на Катю. Ту самую Катю, которая три месяца назад советовала мне «продезинфицировать руки» после свидания с Лешей.
— В Гейдельберге у нас будет служебная квартира при университете, — спокойно ответила я. — И, боюсь, график Алексея будет слишком плотным для приемов. Конференции, симпозиумы…
— О, мы не помешаем! — воскликнула Марина. — Кстати, Леша… можно же вас так называть? Мой муж занимается поставками лабораторного оборудования. Может, вашему новому институту нужны надежные партнеры? Мы могли бы обсудить это за ужином, в более… приватной обстановке.
Алексей слегка улыбнулся. Это была улыбка шахматиста, который только что объявил мат в три хода.
— Видите ли, Марина… В математике есть понятие «отрицательный результат». Иногда отсутствие связи — это самый ценный результат исследования. Я долгое время был для вас невидимым, хотя каждое утро подметал дорожку перед вашим подъездом. Вы трижды проходили мимо, и один раз даже сделали мне замечание, что я слишком громко скребу лопатой, когда у вас болит голова после клуба.
Марина побледнела. Пятно густого румянца проступило на её щеках.
— Я… я не знала, что это были вы… — пролепетала она.
— Именно, — мягко подтвердил Алексей. — Вы не видели человека. Вы видели жилет. А теперь вы не видите меня — вы видите «контракт в Германии». К сожалению, мои уравнения не предполагают наличия таких переменных в нашей жизни.
В комнате повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене. Подруги сидели, словно парализованные. Их план «дружить с женой успешного профессора» рушился на глазах.
— Вера, — Света повернулась ко мне, в её глазах читалось отчаяние. — Ну скажи ему! Мы же столько лет вместе. Помнишь, как в школе? Как в институте? Мы же семья!
Я посмотрела на них и вдруг почувствовала не злость, а бесконечную жалость. Они были заперты в своей системе координат, где всё измерялось выгодой.
— Семья — это те, кто стоит рядом, когда ты падаешь, а не те, кто прибегает, когда ты взлетаешь, — тихо сказала я. — Когда я выходила замуж за дворника, вы вычеркнули меня из своего списка. Сегодня я просто подтверждаю ваше решение.
Ужин закончился быстро. «Подруги» уходили поспешно, почти убегая, забыв на столе и торт, и шампанское. Они больше не оборачивались. Я видела из окна, как они садятся в свои машины, и знала: завтра по городу поползут новые слухи, полные яда и зависти. Но нам было уже всё равно.
Алексей подошел ко мне сзади и обнял за плечи.
— Ты не жалеешь? — спросил он.
— О чем? О том, что мусор вынесли из дома до нашего отъезда? Ни капли.
Он развернул меня к себе.
— Завтра утром приедет такси. Нам нужно оставить ключи соседям. И… Вера, я хотел сказать. Гринберг прислал дополнение к контракту. Они приглашают тебя на должность куратора университетской библиотеки. Твой немецкий ведь в порядке?
Я рассмеялась, уткнувшись в его плечо. Моя жизнь превращалась в сказку, которую я не заслужила ничем, кроме того, что однажды просто разглядела душу за оранжевой тканью.
— Мой немецкий так же хорош, как твоя теория хаоса, — ответила я.
Мы ложились спать в пустой квартире. Коробки были собраны, чемоданы стояли у двери. На тумбочке лежало кольцо — теперь уже настоящее, с небольшим, но чистейшим сапфиром, который Алексей купил на свою первую «научную» выплату.
— Знаешь, — прошептал он уже в темноте. — Самое сложное уравнение в моей жизни решилось не на бумаге. Оно решилось в тот день, когда ты подошла ко мне на скамейке и спросила про Лифшица.
— Это была элементарная логика, профессор, — сонно ответила я. — Вижу прекрасного человека — влюбляюсь.
Я засыпала, зная, что впереди — неизвестность, чужая страна и новый язык. Но рядом будет он. А «подруги»… они остались там, в старой системе координат, кусая локти от зависти к счастью, которое невозможно купить, но так легко потерять, если смотреть только под ноги.
Гейдельберг встретил нас не просто как город, а как ожившая открытка. Мощеные улочки, шпили старинного университета и замок, величественно взирающий на реку Неккар с высоты холма. Здесь время текло иначе — оно не утекало сквозь пальцы, а наполняло каждую минуту смыслом.
Прошел год.
Я стояла у окна нашей квартиры в профессорском квартале. На подоконнике цвела герань, а в воздухе стоял аромат крепкого кофе и старых книг. За этот год я привыкла называть мужа «герр профессор», когда мы заходили в университетский холл, но дома он оставался моим Лешей — человеком, который все так же аккуратно заваривал чай и иногда, задумавшись, выводил формулы на салфетках.
Моя работа в библиотеке университета стала для меня отдушиной. Окруженная фолиантами, которым было по пятьсот лет, я чувствовала себя на своем месте. Здесь ценили не стоимость твоей сумки, а глубину твоих знаний и любовь к печатному слову.
Этот день был особенным. Алексей должен был выступать с итоговым докладом на международном симпозиуме. Его работа «Гармония в диссонансе: математическая модель человеческих связей» произвела фурор еще до публикации.
В актовом зале университета пахло воском и историей. Сотни ученых со всего мира, затаив дыхание, слушали человека, который еще полтора года назад убирал снег в провинциальном российском городке. Алексей стоял за кафедрой — собранный, элегантный, в безупречном фраке. Его голос звучал уверенно, а в глазах горел тот самый огонь, который я когда-то разглядела сквозь осенний туман.
— Мы привыкли считать, что хаос — это отсутствие порядка, — говорил он, обращаясь к залу. — Но на самом деле хаос — это лишь более сложный уровень порядка, который мы пока не в силах осознать. Точно так же и в человеческой жизни: падение может оказаться лишь необходимым ускорением для взлета. Главное — не терять свою константу. Свою истинную суть.
Когда он закончил, зал взорвался аплодисментами. Я видела, как доктор Гринберг, сидя в первом ряду, утирает слезы гордости.
После доклада был торжественный прием. Я стояла рядом с Алексеем, принимая поздравления на беглом немецком. В какой-то момент, когда толпа гостей немного поредела, я отошла к фуршетному столу и достала телефон.
Я редко заходила в свои старые соцсети — жизнь здесь была слишком полной, чтобы тратить её на виртуальное прошлое. Но сегодня мне захотелось взглянуть.
Лента принесла вести из «прошлой жизни». Марина выложила пост о продаже своей машины — бизнес мужа, видимо, сильно просел после того, как сорвались какие-то важные поставки. Катя публиковала пафосные цитаты об одиночестве и предательстве, прикладывая фото из пустого кафе. Света и вовсе исчезла с радаров, поговаривали, что она отчаянно пытается найти «статусного мужа», но в нашем городке её репутация охотницы за кошельками уже стала притчей во языцех.
И тут я увидела уведомление. Личное сообщение от Марины. Отправлено час назад.
«Вера, привет. Случайно увидела статью о твоем муже в интернете. Написано, что он совершил открытие мирового масштаба. Знаешь, я всё время думаю о том нашем последнем вечере. Мы были неправы. Мы просто дуры, запутавшиеся в побрякушках. Я сейчас в очень сложной ситуации… может, ты могла бы поговорить с Алексеем? У моего Игоря проблемы с логистикой в Европе, нам бы очень помогла протекция такого человека, как твой муж. Мы же всё-таки не чужие люди, столько лет вместе… Ответь, пожалуйста».
Я перечитала сообщение дважды. В груди не было ни торжества, ни злорадства. Только тихая, прозрачная пустота.
— Что там, Вера? — Алексей подошел ко мне, держа в руках два бокала шампанского.
Я молча протянула ему телефон. Он быстро пробежал глазами текст, и на его губах появилась та самая тонкая, понимающая улыбка профессора.
— Знаешь, — сказал он, возвращая мне телефон. — В математике есть задачи, которые не имеют решения в рамках заданной системы. Можно пытаться подставлять любые значения, но ответ всегда будет ошибочным.
— И что мне ей ответить? — спросила я.
Алексей посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела бесконечную благодарность за то, что я когда-то не прошла мимо дворника.
— Ничего не отвечай, любимая. Нуль, умноженный на бесконечность, всё равно не дает единицы. Их мир остался там, за забором нашего старого дома. Наш мир — здесь.
Я кивнула. Заблокировать контакт было секундным делом. Это не было жестом ненависти, это была финальная точка в уравнении, которое я наконец-то решила правильно.
Мы вышли на балкон университета. Гейдельберг лежал перед нами, залитый огнями. Где-то внизу шумел Неккар, перекатывая холодные воды.
— О чем ты думаешь? — спросил Алексей, притягивая меня к себе.
— О том, как странно устроена жизнь, — ответила я, прислонившись головой к его плечу. — Если бы я тогда не решилась заговорить с тобой из-за того, что на тебе была грязная куртка… Если бы я послушала подруг… Где бы мы были сейчас?
— Ты была моей единственной переменной, которая имела значение, — тихо сказал он. — Без тебя формула моего спасения просто не сложилась бы.
Он достал из кармана маленькую коробочку. Внутри лежала тонкая золотая цепочка с кулоном в виде знака бесконечности.
— Это за то, что ты верила в меня, когда я сам в себя не верил.
Я надела кулон, и он холодно блеснул в свете фонарей. Мы стояли там долго, глядя на звезды, которые были одинаково далеки и прекрасны и для дворников, и для профессоров.
На следующий день нам предстоял перелет в Нью-Йорк, а потом — лекции в Токио. Но это было неважно. Важно было то, что теперь мы всегда были в одной системе координат. И в этой системе не было места зависти, фальши и случайным людям. Только любовь, тишина и бесконечность, которую мы наконец-то вычислили на двоих.
А «подруги»? Они остались там, в своем маленьком городке, продолжая кусать локти и обсуждать чужие успехи, так и не поняв самого главного: золото не всегда блестит, а истинные сокровища часто лежат прямо под ногами — нужно только вовремя взять в руки метлу и расчистить путь к собственному сердцу.
