Ужин в доме свекрови всегда был испытанием на прочность. Аромат привычного борща, над которым Галя колдовала с утра, смешивался с запахом старой мебели и тихим напряжением. Анна сидела напротив Максима, ловя его взгляд и пытаясь прочесть в нем поддержку. Ей так хотелось поделиться новостью, выплеснуть наружу клокочущую внутри радость, которую она носила в себе уже неделю.
— Мам, а ты знаешь, мы в субботу кое-куда съездили, — осторожно начала Анна, откладывая ложку.
Галина Петровна тут же подняла на нее взгляд из-за тарелки, настороженный и цепкий.
— Куда это? В торговый центр опять? Деньги девать некуда, — бросила она, возвращаясь к еде.
— Нет, мы… мы смотрели квартиры. Одну, в новом микрорайоне у парка. Очень уютную, с большой кухней, — голос Анны дрогнул от волнения.
Тишина повисла густая и тягучая, будто воздух в комнате вдруг превратился в желе. Галина Петровна медленно, с преувеличенной театральностью поставила свою ложку на край тарелки. Звон фарфора прозвучал как выстрел.
— Квартиры? — переспросила она ледяным тоном. — Тебе здесь, в моем доме, плохо живется? Дом ведь уютный, светлый, я за вами тут все убираю, готовлю. Вам отдельно-то что надо?
Из гостиной, привлеченная нарастающими децибелами, появилась Ольга, сестра Максима. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и ее губы сложились в тонкую, понимающую улыбочку.
— Что случилось-то? — спросила она сладким голосом.
— Представляешь, они квартиру себе присмотрели, — сказала Галина Петровна, и в ее голосе зазвенела неподдельная обида, смешанная с презрением. — Зачем они квартиру купили, лучше бы на полезное деньги потратили! На детей копить надо, а не на ветер пускать. Или вы нас, стариков, уже списываете?
Максим ерзнул на стуле.
— Мам, ну что ты, — заговорил он, и в его голосе послышались знакомые Анне нотки виноватого оправдания. — Мы же не покупаем пока, просто смотрим. Мечтать не вредно.
— Мечтать! — фыркнула свекровь. — Это после того, как мы вам машину прошлой зимой на первый взнос дали? Это после того, как я с твоей маленькой зарплаты, Оль, считала каждую копейку, чтобы вас двоих на ноги поставить? А теперь — раз, и мечтать о своем! Значит, плохо старалась, слишком уютно вам тут было!
Анна чувствовала, как жар поднимается к ее щекам. Она смотрела на мужа, умоляя его глазами вступиться, сказать что-то твердое. Но Максим опустил взгляд в свою тарелку с остывающим борщом.
— Мама, мы просто подумываем о будущем, — тихо сказала Анна, сжимая под столом салфетку так, что пальцы побелели. — У нас свои планы.
— Планы! — Ольга оттолкнулась от косяка и сделала несколько шагов к столу. — У вас планы, а у мамы сердце прихватывает от таких новостей. Вы подумали о ней? Она же одна останется в этой большой квартире. Мы с Сережкой вон на той стороне города, не набегаешься. А вы — самые близкие — и вот так. Купили и свалили. Удобно.
Это было уже слишком. Анна резко встала, задев коленом стол. Ложка с грохотом упала на пол.
— Никто никуда не «сваливает»! — вырвалось у нее, и голос, к ее собственному ужасу, задрожал. — Мы взрослые люди, Максим и я. Мы имеем право хотеть свое пространство. Свои стены. Свои правила.
Галина Петровна также поднялась. Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, как два лагеря.
— Правила? — свекровь говорила теперь тихо, но каждое слово било точно в цель. — Я тебе, деточка, напомню одно правило. Пока вы под моей крышей живете, пусть даже и в отдельной комнате, вы — часть этой семьи. А семья не разбегается по норам при первой возможности. Семья держится вместе. Или тебе наши правила не нравятся?
Максим тоже встал, пытаясь встать между ними.
— Мам, Аня, прекратите! Давайте без скандала. Мы просто… обсудили вариант. Еще ничего не решено.
— Вот именно, что не решено! — Галина Петровна перевела взгляд на сына, и ее взгляд смягчился, превратившись в укор страдающей матери. — Вот ты, Максимка, подумай хорошенько. На что ты свою мать обрекаешь? И на какие деньги? Ипотека — это кабала на двадцать лет. А дети? Они в съемной однушке, что ли, будут расти?
Анна видела, как Максим сжимает кулаки. Он метался, как мальчик, пойманный между двумя demanding женщинами. Он был ее опорой, но здесь, в этом доме, под пристальным взглядом матери, он таял, как мороженое на солнце.
— Давайте сегодня не будем об этом, — глухо произнес он. — Поели и разойдемся. Все на эмоциях.
— Да, на эмоциях, — сказала Ольга, снова обретая сладковатый тон. — Мама, не расстраивайся так. Они одумаются. Макс всегда был благоразумным. Правда, братик?
Она посмотрела на Максима, и в ее взгляде промелькнуло что-то холодное и расчетливое, словно она уже видела финал этой битвы и знала, что победа останется за ними. За ними — то есть за ней и матерью. За старой, устоявшейся жизнью, где у каждого было свое прописанное место. Место Анны было здесь, на этой кухне, под присмотром.
Анна больше не могла этого выносить. Она молча, не глядя ни на кого, вышла из-за стола и пошла в их комнату, бывшую Максимову детскую. За ее спиной воцарилась тяжелая, победная тишина. Тишина, которая кричала громче любых слов. Она прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как с бешеной силой стучит сердце.
Через тонкую перегородку доносился приглушенный голос свекрови, обращенный уже только к сыну:
— Вот видишь, до чего доводит твоя жажда независимости? Жену из-за стола не удержать. Подумай, сынок. Деньги — дело наживное. А семья… семья одна.
Анна зажмурилась. Она слышала, как Максим что-то невнятно бормочет в ответ. Он не шел за ней. Он оставался там, на поле боя, под перекрестным огнем. И в этот момент она с ледяной ясностью поняла, что квартира — это не просто стены и окна. Это первая и самая важная линия обороны в войне, которую она даже не успела объявить, но которая уже началась.
Прошло две недели после того злополучного ужина. Натянутое перемирие в доме свекрови держалось на молчаливых взглядах и разговорах обо всем, кроме самого главного. Анна и Максим почти физически ощущали холодную стену неодобрения, но тема квартиры была под строжайшим запретом.
И вот в одну из суббот, когда они с Максимом наконец-то получили ключи и приехали в свою новую, пустую, пахнущую строительной пылью квартиру, чтобы просто постоять посреди голых стен и помечтать, раздался звонок в домофон.
— Кто бы это? — удивился Максим, подходя к панели.
Из скрипучего динамика донесся бодрый, не терпящий возражений голос Галины Петровны:
— Это мы, открывайте! Привезли вам кое-что полезное для ремонта!
Ледяная волна пробежала по спине Анны. Она встретилась взглядом с Максимом. В его глазах промелькнула та же тревога, но он лишь беспомощно пожал плечами и нажал кнопку.
Через пять минут в квартиру, весело переговариваясь, вкатились Галина Петровна и Ольга. За ними, кряхтя, втащил здоровенный, замусоленный мешок из-под сахара отец Максима, Николай Иванович, молчаливый и всегда устраняющийся от конфликтов.
— Ну-ка, покажите, что тут у вас! — с ходу заявила свекровь, проходя в гостиную, как ревизор. — О, просторно. Но окна мыть надо, грязь строительная повсюду. Ладно, мы поможем.
— Мам, мы не ждали... — начал Максим.
— Так мы же не ждали, когда нас позовут! — перебила Ольга, лучезарно улыбаясь. — Сами догадались. Знаем, что у молодых всегда денег в обрез на первом этапе. Вот, насобирали кое-что с нашего чердака и из кладовки. Не пропадать же добру!
Николай Иванович развязал мешок. Оттуда пахнуло затхлостью и стариной. Он начал вытаскивать сокровища: стопку тарелок с позолотой, слегка облупившейся по краям; три чашки с трещинками; тяжеленную чугунную сковороду, покрытую вековой копотью; абажур из коричневого пластика в форме цветка.
— Вот эта сковорода, — с гордостью сказала Галина Петровна, беря ее в руки, — еще моей маме служила. На ней самый лучший картофель жарится. Современному тефлону и в подметки не годится.
Анна молча смотрела на растущую на полу горку хлама. В ее воображении уже висели новые, светлые шторы, стоял минималистичный диван и журнальный столик из светлого дерева. А этот абажур… он был точной копией того, что висел в детской Максима.
— Спасибо, конечно, — голос Анны прозвучал неестественно ровно. — Но мы уже присмотрели кое-какую посуду в ИКЕЕ. Современную, легкую.
— ИКЕЯ! — фыркнула Ольга, как будто услышала ругательство. — Одноразовое барахло. А это — проверенное, родное. И бесплатно. Ты, Ань, еще молодо-зелено, не понимаешь ценности вещей с историей.
Галина Петровна, не обращая внимания на реакцию невестки, уже деловито осматривала кухню.
— Холодильник, ясно, здесь будет. А эту стенку мы заставим вот этими шкафчиками. Папа их в гараже отреставрировал. Там немного краски не хватает, но ты, Максим, потом подмажешь.
Она говорила «мы» и указывала, будто это был ее собственный проект. Максим стоял, опустив голову, и пинал ногой крошку штукатурки.
— Мама, давай не сегодня. Мы только заехали, — пробормотал он.
— Какой «не сегодня»! — свекровь одарила его укоризненным взглядом. — Чем раньше начнешь обустраиваться, тем быстрее почувствуешь себя дома. А то стоять будете тут как в чистом поле. Оля, давай несем тарелки в шкаф.
И они задвигались, наполняя тихую, пустую квартиру грохотом старого фарфора и своими голосами. Анна чувствовала, как ее мечты, такие хрупкие и новые, методично затаптываются, заставляются этими чужими, старыми вещами. Каждый предмет из мешка был как гвоздь, вбиваемый в гроб ее самостоятельности.
Апофеоз наступил, когда Николай Иванович, кряхтя, вытащил из глубины мешка последний предмет — разобранную старую деревянную детскую кроватку. Лак на ней облез, прутья были поцарапаны.
— А это, — сказала Галина Петровна, и голос ее внезапно стал сентиментально-нежным, — это твоя кроватка, Максимка. И Олина. В ней вы оба выросли. Я ее берегла. Думала, может, внуки будут качаться. Вот и дождалась.
Она посмотрела прямо на Анну. Взгляд был теплым, полным ожидания. Но Анна увидела в нем что-то другое. Вызов. И утверждение своих прав. Права решать, в чем будет спать ее будущий, еще даже не зачатый ребенок.
Ольга подхватила, играя в одну и ту же сентиментальную игру:
— Ой, какая прелесть! Помню, как Максик в ней сопел. Это же семейная реликвия! Куда лучше этих пластмассовых новоделов. Ее только немного обновить — и будет как новая. Как раз для этой комнатки, — она указала на самую маленькую комнату, которую Анна мысленно уже окрестила кабинетом.
В голове у Анны что-то щелкнуло. Терпение, тонкой нитью тянувшееся все это время, лопнуло. Она видела, как Максим растаял при виде кроватки, как на его лицо набежали детские воспоминания. Он был тронут. Он уже почти согласился.
— Нет.
Это слово прозвучало тихо, но так отчетливо, что все замолчали и обернулись к ней.
— Что? — не поняла Галина Петровна.
— Нет, — повторила Анна, и голос ее окреп. Она выпрямилась. — Спасибо. Но это не нужно. Ни кроватка. Ни эти тарелки. Ни этот абажур.
В квартире повисла гробовая тишина. Даже Николай Иванович перестал копаться в мешке.
— То есть как это «не нужно»? — голос Ольги потерял всю сладость, став острым и колючим. — Мама специально берегла, мы тащили это сюда…
— Я не просила вас это тащить! — перебила ее Анна. Ее начало трясти. — Вы даже не спросили! Вы вломились сюда с этим… этим хламом и начинаете расставлять его, как у себя дома! Но это не ваш дом! Это НАША квартира! Моя и Максима! И решать, что здесь будет стоять, будем МЫ!
Последнее слово сорвалось на крик, отдавившись эхом от голых стен. Анна тяжело дышала, сжимая кулаки.
Галина Петровна побледнела. Ее глаза наполнились не гневом, а чем-то гораздо более страшным — глубокой, ранящей обидой. Она отступила на шаг, будто Анна ударила ее.
— Хлам? — прошептала она. — Нашу память… нашу заботу ты называешь хламом? Максим, ты слышишь, что твоя жена говорит о вещах твоего детства?
Все взгляды устремились на Максима. Он был бледен, как стена. Он метался взглядом между плачущей теперь уже по-настоящему матерью и взволнованной, прекрасной в своем гневе женой.
— Аня… мама… — бессмысленно пробормотал он. — Давайте успокоимся…
— Успокоимся?! — Галина Петровна вытерла щеку тыльной стороной ладони. — После таких слов? Я больше не могу здесь находиться. Мы хотели помочь… мы души в вас не чаем… а нас вот так. Пойдем, отец. Пойдем, Оля. Оставьте их в их прекрасной НАШЕЙ квартире.
Она с гордым, уязвленным видом развернулась и пошла к выходу. Ольга бросила на Анну взгляд, полный ледяной ненависти, и последовала за матерью. Николай Иванович, потупившись, потащил к выходу полупустой мешок, оставив кроватку и груду посуды посреди пола.
Хлопнула входная дверь.
В наступившей тишине Анна и Максим стояли, не глядя друг на друга, посреди хаоса, который был уже не строительным, а душевным. За окном светило солнце, освещая пылинки, кружащие в воздухе. И старую детскую кроватку, которая лежала между ними, как непрошеный памятник прошлому, внезапно ставший границей в их настоящем.
Тишина в квартире после ухода родственников была оглушительной. Она давила на уши, как перепад давления в самолете. Анна стояла, обхватив себя за плечи, и смотрела в окно, не видя ни солнца, ни деревьев в новом дворе. За ее спиной она чувствовала тяжелый взгляд Максима, укоряющий, растерянный, полный немого вопроса: «Зачем ты это сделала?»
Он первым нарушил молчание, но не с упреком, а с усталым вздохом.
— Ну вот… Добилась? Теперь у мамы сердце точно прихватит. И Оля не успокоится.
Анна медленно обернулась. В ее глазах стояли не слезы, а холодная, кристальная ярость.
— Я добилась? Максим, ты слышал себя? Они вломились к нам, в наше личное пространство, начали командовать и выгружать хлам, а я должна была что? Улыбаться и благодарить? Целовать твою священную семейную кроватку?
— Это не просто хлам! — повысил голос он. — И не вломились! Они хотели помочь! По-своему, но хотели! Ты могла быть мягче!
— Мягче? — Анна горько рассмеялась. — А они? Они спросили, нужно ли мне это? Они учли, что у меня могут быть свои планы? Нет, Макс. Они не помогают. Они метят территорию. Каждая эта треснутая тарелка — как флажок: «Здесь были мы, и наше слово здесь закон». Ты этого не понимаешь?
Максим отвернулся и грузно опустился на подоконник. Он провел рукой по лицу.
— Понимаю. Но они же семья. Мы живем у них. Как я мог их не пустить?
— Мы не «живем у них»! — Анна подошла к нему вплотную, заставляя встретиться взглядом. — Мы снимаем у них комнату. Платим за коммуналку, за продукты. Мы не беспаспортные дети! А эта квартира — наш шанс наконец-то стать взрослыми. Не по паспорту, а по жизни. Или ты хочешь, чтобы мама и Оля до старости решали, какого цвета у нас должны быть обои?
Он ничего не ответил. Этот разговор завел их в глухой тупик. В последующие дни они обсуждали только технические детали ремонта, избегая любых тем, связанных с его родными. Напряжение витало в воздухе их старой комнаты в доме свекрови. Галина Петровна демонстративно молчала, лишь иногда вздыхала так громко, что вздохи были слышны через стену. Ольга при встрече делала вид, что Анны не существует.
Казалось, все застыло в хрупком и неудобном равновесии. Пока не раздался звонок.
Это был отец Максима, Николай Иванович. Голос его в трубке звучал необычно официально и устало.
— Максим. Приезжайте с Аней вечером. Надо поговорить. По-семейному, без истерик. Все обсудить.
Максим, получив эту весть, помрачнел. Анна поняла: это и есть та самая «артиллерийская подготовка». Тихий отец вышел на передовую — значит, вопрос признан стратегически важным.
Вечером в гостиной дома свекрови царила атмосфера не совещания, а трибунала. Галина Петровна сидела в своем вольтеровском кресле, прямая и печальная. Ольга расположилась рядом на диване, ее поза выражала деловую озабоченность. Николай Иванович ходил по комнате, изредка поглядывая на часы.
Когда Анна и Максим вошли и сели на краешке дивана напротив, первым заговорила Ольга. Она опустила эмоции, взяв тон разумного финансового консультанта.
— Ну, поскольку все попытки помочь натолкнулись на… непонимание, давайте обсудим вопрос по существу, — начала она, игнорируя Анну и обращаясь к брату. — Макс, ты взял ипотеку. Давай посмотрим на цифры. Какой платеж?
Максим нехотя назвал сумму. Ольга медленно кивнула, как врач, услышав тревожный симптом.
— Серьезно. А сколько у вас чистыми на двоих остается после этого? Учел ли ты, что будут налоги, страховка, взносы на капремонт? А что, если одного из вас сократят? Риски просчитал?
— Мы все просчитали, — жестко вставила Анна. — Это наши риски.
Ольга на секунду перевела на нее взгляд, холодный и оценивающий, и снова обратилась к брату.
— Твоя зарплата, Максим, не тянет такой платеж в одиночку. Значит, Аня будет платить свою половину. А что, если она… ну, захочет взять декрет? Или заболеет? Платеж-то никуда не денется. Ты готов один тащить все? Ты же вгонишь не только себя, но и родителей в долговую яму.
— При чем тут родители? — насторожился Максим.
Тут в разговор тихо, но весомо вступила Галина Петровна.
— А при том, сынок, что когда ты оформлял эту свою… кабалу, из банка звонили. Спрашивали про поручителей. Нам, родителям. Мы, конечно, сказали, что поможем, если что. Как же иначе? Мы же не можем позволить, чтобы у тебя испортили кредитную историю.
Анна почувствовала, как у нее похолодели руки. Она посмотрела на мужа. Он был бледен и явно слышал это впервые.
— Мам… ты же не говорила, что будешь поручителем. Я не просил…
— А надо было просить? — в голосе свекрови прозвучала неподдельная боль. — Мы, родители, всегда за тебя. Даже когда ты не думаешь о последствиях. Но я-то думаю. И знаешь, о чем я еще думаю?
Она сделала паузу, давая словам набрать вес.
— Про первый взнос. Помнишь, ты сказал, что нашел выгодный вариант и не хватает совсем чуть-чуть? И я тебе дала. Без расписок, без вопросов. Потому что верю своему сыну. Это были мои деньги, отложенные на… да неважно. Я думала, это инвестиция в ваше спокойное будущее. А теперь вижу, что это инвестиция в ваш побег от нас. И в наши же будущие долги, если что-то пойдет не так.
Комната завертелась перед глазами Анны. Ловушка, щелкнувшая в тишине, оказалась гораздо хитрее и глубже, чем она предполагала. Это были не просто моральные обязательства. Это были финансовые кандалы. Деньги, данные «в темную», и поручительство, взятое за их спиной, делали их вечными должниками. Теперь любой ее спор со свекровью мог быть парирован фразой: «А кто тебе квартиру купил?»
Максим вскочил.
— Почему ты мне ничего не сказала? Я бы как-то иначе… Я не хотел тебя в это втягивать!
— Вот именно что «втягивать»! — подхватила Ольга, ее голос зазвенел торжествующе. — Вы уже втянули. И теперь ваша «взрослая самостоятельность» висит на маминых плечах. Красиво, да? Ипотека-то на вас двоих, а рискуют все. Вся семья.
Николай Иванович, все это время молча наблюдавший, тяжело вздохнул.
— Спокойно. Не ссорьтесь. Факт в том, что деньги даны, поручительство есть. Теперь надо думать, как минимизировать риски для всех. Особенно для вас, дети. Может, действительно, стоит притормозить? Сдать эту квартиру, пока ремонт не начали, а вы останетесь здесь, под крышей. Будете копить уже без долгов.
Это была та же мысль, что и раньше, но поданная под новым, железобетонным соусом — соусом из финансовой ответственности и вины.
Анна смотрела на Максима. Он стоял, опустив голову, раздавленный грузом этой «заботы». Он чувствовал себя не мужчиной, построившим гнездо, а мальчишкой, подставившим свою маму под удар.
В тот момент Анна поняла, что проиграла этот раунд. Аргументы про личное пространство, про мечты разбивались о суровую финансовую реальность, мастерски преподнесенную ее родственниками. Она встала. Ей нужно было воздуха. Прямо сейчас.
— Я все поняла, — сказала она тихо, без интонаций. — Вы все предельно ясно объяснили.
И, не глядя ни на кого, вышла из комнаты. На этот раз Максим не бросился за ней. Он остался стоять в центре круга, образованного взглядами его семьи. Взглядами, которые говорили ему одно: «Ты наш. И твои проблемы — это наши проблемы. А значит, и решать их будем мы. Вместе».
Анна шла по темной улице, и в голове у нее стучала одна-единственная мысль, превращаясь в навязчивый, леденящий ритм: «Поручительство. Деньги без расписки. Поручительство. Деньги без расписки».
Они были не просто родственниками. Они были кредиторами. И как любые кредиторы, они теперь имели право голоса в ее жизни.
Прошла неделя после семейного совета. Неделя тягучего, гнетущего молчания в стенах дома свекрови, которое было хуже любого скандала. Максим и Анна почти не разговаривали, каждый переваривал случившееся в горьком одиночестве. Анна чувствовала себя как в аквариуме, где за стеклом плавают безмолвные, осуждающие тени. Каждый взгляд Галины Петровны, каждое ее вздернутое плечо словно говорили: «Вот она, твоя самостоятельность. Дорого же она тебе обходится».
Максим, разрываемый между чувством долга перед матерью и защитой жены, ушел в себя. Он задерживался на работе, а дома молча утыкался в телефон. Их мечта о квартире, еще недавно такая яркая и вдохновляющая, теперь лежала между ними холодным, неудобным камнем, о который они спотыкались, пытаясь наладить быт.
Именно в этот момент Галина Петровна, словно почувствовав ослабление их обороны, сменила тактику. Из обвинителя она превратилась в мученицу, готовую к примирению. Вечером в пятницу она, вздохнув, остановилась у порога их комнаты.
— Анюта, не держи ты на меня зла. Я, может, и погорячилась. Старая я уже, нервная. Сердце за детей болит — вот и глупости говорю.
Анна, сидевшая с ноутбуком, медленно подняла на нее глаза. Она научилась различать оттенки в голосе свекрови. Сейчас звучала не искренность, а усталая покорность судьбе, которая должна была вызвать чувство вины.
— Давайте не будем об этом, Галина Петровна, — сухо ответила Анна.
— Да уж, не будем, не будем, — свекровь махнула рукой. — Ты знаешь, кстати, у меня в кладовке завал страшный. Старые вещи, бумаги. Готовлюсь к ремонту балкона, все надо разобрать. Не поможешь старухе? Руки-то у меня уже не те, побаливают. А Максим на работе.
Это был не вопрос, а мягкий, но непререкаемый приказ, обернутый в просьбу. Отказать значило снова стать скандалисткой, бьющей по больным рукам старушки. Анна, стиснув зубы, кивнула.
— Хорошо. Сейчас.
Кладовка была царством прошлого. Пахло нафталином, пылью и старыми книгами. На стеллажах громоздились коробки с елочными игрушками, стопки желтых газет, детские рисунки Максима и Оли. Галина Петровна, стоя в дверях, раздавала указания.
— Вот эти папки с фотографиями — на верхнюю полку, в угол. А эту коробку с бумагами — посмотри, может, там что-то важное. В основном, счета старые, квитанции. Больше пяти лет — смело на выброс.
Анна механически начала перебирать пожелтевшие бумаги. Какие-то гарантийные талоны на давно сломавшуюся технику, счета за квартиру десятилетней давности. Ее мысли витали далеко, она почти не смотрела на то, что делает. Пока ее пальцы не наткнулись на толстую, в коленкоровом переплете общую тетрадь в крупную клетку. Она была тяжелой, исписанной ровным, аккуратным почерком Галины Петровны. На обложке ни года, ни названия.
Из любопытства Анна открыла ее. Первые страницы были заполнены столбцами цифр — явно какой-то домашний учет. «Хлеб — 35 р., молоко — 58 р., проездной Оля — 650 р.». Скучно. Она уже хотела отложить тетрадь, как листок между страницами привлек ее внимание. Это была не аккуратная запись, а черновик, набросанный на обороте старого счета.
Вверху было написано: «Светлана (жена Сергея)». А ниже — столбик:
· 2009 г. — одолжила на шубу — 50 000. Отдала 30 000. Остаток — 20 000.
· 2011 г. — помощь на лечение зуба ребенку — 15 000. Не отдала. Всего долг — 35 000.
· 2013 г. — взяла микроволновку (наша, почти новая). Не вернула. Условная стоимость — 8 000. Общий долг — 43 000.
· Примечание: в счет долга помогала с огородом лето 2014 (оценить? 10 000?). Итого к возврату — 33 000.
Анна замерла. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила с новой силой, застучав в висках. Она лихорадочно перевернула страницу. Там был другой список, тоже черновой, с пометками на полях.
«Максим и Анна»:
· Помощь на первый взнос (2023 г.) — 400 000. Без расписки. Важно: говорить, что это дар, но помнить сумму.
· Поручительство по ипотеке — риск. Оценить: в случае проблем, доля в квартире? Консультация у юриста (сестра Маши).
· Проживание в нашей комнате (с 2021 г.). Коммуналка + питание. Условная плата — 15 000 в мес. За 2,5 года — 450 000. Но не озвучивать. Держать как козырь.
· Общая условная «инвестиция» в них: 850 000 + риски.
Рядом с цифрами, другим цветом, было приписано: «Цель: обеспечить себе старость рядом с сыном. Не дать разделить семью. Квартира (их) должна стать активом семьи (нашей), а не их побегом».
Буквы поплыли перед глазами. Анна почувствовала, как по спине побежали мурашки, а во рту пересохло. Это была не просто скучная бухгалтерия. Это был стратегический план. Расчет. Взвешивание людей, их поступков и даже их будущего на финансовых весах. И она с Максимом были в этой тетради не любимыми детьми, а… активом. Инвестиционным портфелем с колонкой «риски» и «условной стоимостью».
Она услышала шаги в коридоре и лихорадочно сунула тетрадь под стопку других бумаг, а сверху накрыла папкой с фотографиями. Руки дрожали.
— Ну что, разбираешь? — в дверях снова появилась Галина Петровна, держа в руках две чашки чая. Лицо ее было добрым, заботливым, морщинки у глаз собрались в лучики. — Выпей, отдохни. Не надо все сразу.
Анна взяла чашку, боясь, что та выскользнет из ее дрожащих пальцев. Она подняла глаза на свекровь и впервые увидела не просто властную женщину, а архитектора. Архитектора чужих жизней, который чертил их будущее в клеточных тетрадях, где любовь измерялась в рублях, а забота имела четкую цену и ожидаемую отдачу.
— Да… почти все. В основном старье, — голос Анны звучал хрипло, будто ей в горло насыпали песка.
— Ну и выкидывай смело. Прошлое надо отпускать, — мудро сказала Галина Петровна и, отхлебнув чаю, добавила с легкой, почти невесомой грустью: — А вот настоящее и будущее — беречь. Семью беречь. Это самое ценное, что у нас есть, правда, Анюта?
В ее глазах светилась неподдельная нежность. И это было самое страшное. Потому что теперь Анна знала: за этой нежностью скрывался калькулятор, который уже все посчитал. До последней копейки.
— Да, — прошептала Анна, опуская взгляд в чашку. — Самое ценное.
Когда свекровь ушла, Анна еще долго сидела на коробках среди хлама. Она больше не перебирала бумаги. Она смотрела в одну точку, и в голове у нее, снова и снова, крутилась одна фраза из тетради, обрастая леденящими подробностями: «Держать как козырь… Держать как козырь… Держать как козырь…»
Теперь она понимала все. Неожиданные «подарки», поручительство, деньги без расписки. Это не была спонтанная помощь. Это был продуманный вклад. И, как любой инвестор, Галина Петровна ожидала дивидендов. Полного контроля. Постоянного присутствия. Их жизни, распланированной по пунктам, как страницы в этой общей тетради.
Анна медленно поднялась. Ее страх и растерянность куда-то испарились. Их место заняло холодное, твердое, как гранит, понимание. Они с Максимом были не семьей в ее понимании. Они были проектом. И пора было либо согласиться на пожизненное управление этим проектом со стороны акционеров, либо начать крайне сложные и болезненные переговоры о выкупе своих же душ.
После находки в кладовке мир для Анны раскололся надвое. Одна его половина — привычная, бытовая: Максим за завтраком, разговоры о ремонте, просмотр краски в строительном магазине. Другая — скрытая, истинная, как оборотная сторона медали: каждая улыбка свекрови, каждое ее «ах, как я за вас беспокоюсь» Анна теперь считывала через призму тех самых столбцов в тетради. Она молчала, копила в себе это знание, как копят оружие перед решающей битвой. Оружие было тяжёлым и ядовитым, и она не знала, как и когда его применить.
Максим, видя её отстранённость, пытался наладить мосты. Он сам предложил в субботу поехать в новую квартиру, чтобы наконец-то, без свидетелей, обсудить план работ. Анна согласилась. Возможно, на нейтральной территории, вдали от давящих стен его родного дома, они смогут поговорить.
Они только вошли, только начали спорить о том, с чего начать — с выравнивания полов или с замены электропроводки, — как в домофон снова резко прозвенели. Анна вздрогнула, предчувствуя беду. Максим, нахмурившись, подошёл к панели.
— Да?
— Макс, это я, Оля! Открой! Я не одна, с подругой. Хотим на ваши владения посмотреть, прогрессом насладиться! — голос в динамике звучал жизнерадостно и настойчиво.
Максим, бросив на Анну виновато-умоляющий взгляд («ну что я могу сделать?»), нажал кнопку открытия.
Через несколько минут в квартиру впорхнула Ольга в сопровождении высокой, дорого одетой женщины с внимательным, оценивающим взглядом. Подруга, которую Ольга представила как Лену, с первого же мгновения начала изучать пространство так, как это делает риелтор или будущий покупатель.
— О, а перспектива неплохая, — сказала Лена, проходя в гостиную и не обращая внимания на Анну и Максима, будто они были частью интерьера. — Высоту потолков не съели, это плюс. А вот эту стену, Оль, конечно, надо ломать.
— Я так и думала! — оживилась Ольга. — Чтобы было единое пространство кухня-гостиная. Современно.
Анна обомлела. Она обменялась с Максимом взглядом полным непонимания. Он пожал плечами.
— Оль, мы тут сами не решили ещё, что и как ломать, — попытался он вставить.
— Да вы не волнуйтесь, мы вам профессиональный совет дадим! — отмахнулась Ольга. — Лена у меня как раз квартиру в прошлом году перепланировку делала, она теперь спец. Пойдёмте, Лен, я тебе планировку покажу.
И они двинулись по квартире, открывая двери и обсуждая достоинства и недостатки комнат громко, не стесняясь.
— Вот это, я смотрю, маленькая комнатка, — раздался голос Лены из будущего кабинета. — Но под кабинет — в самый раз. Можно встроенные полки тут сделать, узкий письменный стол у окна. Оль, ты же говорила, тебе мама эту комнату под кабинет отдаст? Ты окна на север любишь, тут как раз.
Воздух вылетел из Анны лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Она застыла на месте. Максим, стоявший рядом, напрягся.
— Что? — вырвалось у него.
Ольга, выйдя из комнаты, засмеялась лёгким, смущённым смешком.
— Ах, да Лена всё перепутала! Я просто в прошлый раз, когда мы с мамой тут были, сказала, что вот, мол, Аня с Максом молодцы, комнату под кабинет приспособили. А она так, запомнила. Ну, в общем, для кабинета и правда хорошая комната.
Но её голос звучал фальшиво. Лена, вышедшая следом, смотрела на Анну с лёгким удивлением, будто только сейчас заметив её присутствие.
— А, вы, наверное, не хотите кабинет? Ну, как знаете. Тогда, Оль, можно под гардеробную переделать. Стены снести, стеллажи поставить. Маме же нужно где-то свои шубы хранить, раз вы тут жить будете. Она вам их, кстати, обязательно подарит, у неё коллекция.
Всё встало на свои места. С чудовищной, леденящей ясностью. Это был не визит вежливости. Это была инспекция. Оценка активов. Они уже всё решили. Кабинет для Ольги. Гардеробная для маминых шуб. Они не просто приходили в гости. Они распределяли пространство, её пространство, исходя из своих потребностей. Тетрадь из кладовки ожила и заговорила голосами этих двух женщин.
Анна не помнила, как её ноги понесли её вперёд. Она остановилась в дверном проёме гостиной, блокируя путь Ольге и её подруге к выходу. Голос её, когда она заговорила, был тихим, но таким металлическим и негнущимся, что даже Максим вздрогнул.
— Выйдите.
Ольга подняла брови, изображая недоумение.
— Что? Аня, мы же…
— Выйдите из моей квартиры, — повторила Анна, не повышая тона. Каждое слово падало, как камень. — Сейчас. И даже не думайте сюда возвращаться без моего приглашения.
— Твоей квартиры? — Ольга фыркнула, но в её глазах промелькнула тревога. Она искала поддержки у брата. — Максим, ты слышишь, что твоя супруга опять заводит? Мы пришли с добром!
Максим молчал. Он смотрел то на сестру, то на жену. На его лице шла мучительная внутренняя борьба.
— Максим, — Анна не отводила от Ольги ледяного взгляда. — Сейчас они уйдут. Или уйду я. Навсегда.
Это прозвучало как приговор. Максим закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами, и сделал шаг вперёд.
— Ольга, Лена, вам лучше уйти. Пожалуйста.
В его голосе не было силы, только усталая покорность неизбежному. Но для Ольги это было предательством. Её лицо исказилось от обиды и злости.
— Ну что ж! Отлично! Понятно, где сейчас твой дом и твоя семья. Маме будет интересно это услышать. Пойдём, Лена. Раз в этом логове такие обычаи, что гостей вышвыривают, нам тут делать нечего.
Она гордо выпрямилась и, толкнув плечом Анну, которая даже не пошатнулась, прошла к выходу. Лена, смерив Анну высокомерным взглядом, последовала за ней. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в ещё не вставленных окнах.
В наступившей тишине был слышен только тяжёлый вздох Максима. Он опустился на подоконник и уронил голову на руки.
— Зачем ты так? Опять скандал. Она же теперь маме наушничать будет, мы опять виноваты...
— Они обсуждали, как поделить нашу квартиру, Максим! — голос Анны наконец сорвался, в нём зазвенели слёзы ярости и беспомощности. — Ты слышал? «Мама отдаст эту комнату». Кому отдаст? Им! Они уже всё распланировали без нас! Мы для них не семья, мы — обуза, которой подарили конуру и теперь считают, что имеют право в ней хозяйничать!
— Она просто болтала! — крикнул Максим в ответ, поднимая голову. В его глазах тоже горел огонь — огонь растерянности и злости на всех сразу. — Она всегда так, трепло! Ты делаешь из мухи слона!
— Нет, Максим! — Анна подошла к нему вплотную. — Я делаю из слона то, чем он и является! Это не муха! Это система! Они не просто лезут в нашу жизнь, они её проектируют! Под себя! И знаешь, почему они уверены, что имеют на это право?
Она сделала глубокий вдох, подступая к краю, за которым лежала тайна тетради. Но выдать её сейчас, в гневе, было нельзя. Это был её последний, самый сильный козырь. И играть им нужно было хладнокровно.
— Потому что мы им это позволили, — закончила она уже тише. — Потому что ты боишься сказать им «нет». Боишься обидеть маму. А в итоге обижаешь нас. Нашу семью, которая должна быть здесь, в этих стенах. Но её нет, Максим. Её ещё нет. Потому что пока ты не выберешь, чей ты сын — её или мой, — здесь будут жить все, кроме нас.
Она повернулась и пошла к выходу. На этот раз у неё была своя цель, чёткая и ясная.
— Куда ты? — с тревогой спросил он.
— Туда, где меня не считают инвестицией, — бросила она через плечо. — Мне нужен воздух. Настоящий. Не отравленный чужими планами.
Она вышла, оставив его одного среди голых стен, которые должны были стать их общим домом, но пока были лишь полем битвы, где каждая сторона уже расставила свои флаги. Анна шла по улице, и в голове у неё, поверх бури эмоций, выстраивался холодный, безжалостный план. Пора было переходить от обороны к нападению. И первым шагом будет юрист. Нужно было понять, какими реальными, а не выдуманными нитями они привязаны к его родне, и как эти нити можно перерезать.
Неделя после визита Ольги с подругой прошла в тяжёлом, гробовом молчании. Анна и Максим словно ходили по тонкому льду, который вот-вот должен был треснуть. Анна молчала, потому что копала. Она провела три вечера, изучая на юридических форумах всё, что касалось поручительства, дарения денег без расписки и прав собственности. Она записалась на консультацию к юристу, знакомому её коллеги, и вышла от него с папкой распечаток и холодной ясностью в голове. Страх сменился знанием, а знание — решимостью.
Максим молчал, потому что отступал. Каждый вечер он разговаривал по телефону с матерью, тихим, примирительным голосом. Анна, проходя мимо ванной, слышала обрывки: «Да, мам, понимаю… Нет, конечно, мы ценим… Она просто устала…». Эти разговоры заканчивались тем, что он выходил с поникшими плечами и виноватым взглядом, который тут же встречал её каменное, непроницаемое лицо.
Они перестали даже обсуждать ремонт. Их новая квартира стояла пустая и заброшенная, символ мечты, которая оказалась миной замедленного действия, заложенной под фундамент их отношений.
Всё взорвалось в обычный четверг. Анна вернулась с работы раньше, застала Максима одного в их комнате. Он сидел на краю кровати, держа в руках свой старый, потрёпанный альбом с детскими фотографиями. Лицо у него было потерянное.
— Мама звонила, — сказал он, не глядя на неё. — Говорит, у неё давление скачет. Говорит, из-за наших ссор. Что мы её в гроб загоним.
Анна закрыла дверь, поставила сумку и медленно обернулась к нему. В её движениях не было ни суеты, ни злости. Была только ледяная, выверенная точность.
— И что ты ей ответил?
— Что я её очень люблю. Что мы всё уладим.
— Как уладим, Максим? — голос Анны был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. — Ты решил, как? Ты решил, что мы сдаём нашу квартиру, отдаём деньги твоей маме и продолжаем жить здесь, под её крылом и её контролем? Или ты решил, что мы отказываемся от ипотеки, теряем первый взнос, который она нам «подарила», и навсегда остаёмся у неё в долгу? Какой из маминых планов ты выбрал?
Он швырнул альбом на кровать и встал. В его глазах вспыхнула обида.
— Хватит! Хватит уже про «планы»! У неё нет никаких планов! У неё болит сердце и скачет давление! Она мать! Она переживает!
— Нет, Максим! — Анна сделала шаг вперёд. Её терпение, копившееся неделями, прорвало плотину. — Она не «переживает»! Она управляет! Она управляет тобой через чувство вины, а через тебя пытается управлять мной и нашей жизнью! И пока ты этого не увидишь, у нас нет будущего. Ни в той квартире, ни здесь, ни вообще.
Он смотрел на неё, тяжело дыша, будто не понимая, откуда столько жестокости.
— Что ты хочешь от меня? Чтобы я послал собственную мать? Чтобы я сказал ей: «Отстань, ты мне не нужна»? Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты наконец-то выбрал! — выкрикнула она, и слёзы, горячие и горькие, наконец вырвались наружу. Но голос её не дрогнул. — Выбрал, с кем ты строишь семью. Со мной или с ней. Потому что так, как сейчас, продолжаться не может. Я больше не могу жить в этой тюрьме с бархатными решётками из маминой «заботы»! Я больше не могу терпеть, как твоя серая тень, которой разрешили пожить в вашем фамильном гнезде! Я купила себе билет на свободу, а ты даже не можешь решиться выйти со мной из клетки!
— Это не клетка! Это дом! — закричал он в ответ. — И ты меня ставишь перед выбором! Это жестоко, Анна!
— Жестоко? Жестоко — это годами вести досье на своих детей, как на должников! — выпалила она, и тут же пожалела. Ещё не время. Но назад дороги не было.
Он замолчал, ошеломлённый.
— Какое досье? О чём ты?
Анна вытерла ладонью слёзы, взяла дыхание под контроль.
— Неважно. Важно то, что сейчас. У меня для тебя два варианта. Точнее, один. Вариант «Б» — это мой уход.
Лицо Максима исказилось от боли и неверия.
— Ты шутишь?
— Я никогда не была так серьёзна. Вариант «А» — ты завтра же идёшь к своей матери и говоришь всё как есть. Что мы благодарны за помощь, но квартира — наша. Что мы возвращаем ей её деньги — все четыреста тысяч — по чёткому графику. Что мы снимаем с неё поручительство, рефинансируем кредит. Что ключи от нашей квартиры будут только у нас. И что без приглашения приходить нельзя. Ни ей, ни Ольге. Никогда.
— Ты с ума сошла! — прошептал он. — Она этого не переживёт!
— Переживёт! — резко оборвала его Анна. — Она сильнее, чем ты думаешь. Она переживёт, если поймёт, что её сын — взрослый мужчина, а не мальчик на побегушках. Она обидится, она будет плакать, она назовёт тебя предателем. Но в конце концов смирится. Если ты выстоишь. Если ты покажешь, что твоё слово — закон.
— А если нет? — спросил он, и в его голосе прозвучал детский страх.
— Тогда будет вариант «Б», — холодно ответила Анна. — Я съеду. Куда — пока не знаю. И мы с тобой… мы сделаем паузу. Чтобы понять, есть ли у нас что спасать. Если ты не готов защищать нашу семью от твоей, значит, нашей семьи не существует. Есть только приложение к твоей родне.
Она сказала это, и в комнате повисла тишина, более страшная, чем любой крик. Максим смотрел на неё, и в его глазах отражалась настоящая паника. Паника человека, которого поставили перед пропастью и заставили прыгнуть.
— Ты… ты меня шантажируешь? Своим уходом?
— Нет, Максим. Я просто называю вещи своими именами. Я предлагаю тебе стать моим мужем. Не сыном своей матери, который живёт с женой. А моим мужем. Партнёром. Союзником. Если ты этого не хочешь — скажи прямо. И мы сэкономим друг другу кучу времени.
Она не кричала больше. Она говорила спокойно, устало и безнадёжно честно. И в этой честности была такая сила, перед которой его гнев и оправдания рассыпались в прах.
Он молчал долго. Слишком долго. Он смотрел в пол, потом в окно, потом снова на неё. Он искал выход, лазейку, способ всё уладить без этого страшного выбора. И не находил.
— Я не могу так с ней говорить, — наконец выдохнул он. — Я не могу быть таким жестоким.
В этих словах был приговор. Анна кивнула, словно ожидала этого. Всё внутри у неё оборвалось и замерло. Не было даже боли. Пустота.
— Хорошо. Тогда я поняла. Завтра я начну искать себе жильё. Пока что могу пожить у Кати. Деньги на квартиру… я буду перечислять свою половину платежа тебе. До тех пор, пока мы не решим, как быть с ипотекой и как разделить имущество. Я думаю, это справедливо.
Она говорила о разделе имущества, и это звучало так чужеродно, так немыслимо в их уютной, заставленной совместными вещами комнате.
— Анна, подожди… — он протянул к ней руку, но не сделал шаг.
— Нет, Максим. Всё ждать. Я ждала, когда ты повзрослеешь. Ждала, когда ты поставишь меня на первое место. Ждала, когда начнётся наша жизнь. Я устала ждать.
Она повернулась, взяла с верхней полки шкафа большую дорожную сумку и начала методично, без всяких эмоций, складывать в неё вещи: косметичку, несколько футболок, ноутбук, зарядки. Звук молнии, рассекающей ткань, прозвучал как финальный аккорд.
Максим стоял посреди комнаты и смотрел, как его жизнь, привычная, понятная, распадается на части. Он видел, что она не играет. Это был не театр. Это было отступление с поля боя, которое он отказался защищать.
— Я… я не знаю, как это сделать, — тихо сказал он, уже не ей, а самому себе. — Как ей сказать…
Анна остановилась у двери с сумкой в руке. Она обернулась и посмотрела на него в последний раз — не как на врага, а как на человека, которого она всё ещё любит, но с которым нет пути.
— Никак, Максим. Если не знаешь — значит, не скажешь. Значит, твой выбор сделан. Спокойной ночи.
И она вышла, тихо прикрыв дверь. Не хлопнула. Просто вышла. В соседней комнате за стеной было слышно, как включили телевизор. Шёл какой-то сериал. Кто-то смеялся за стеной. Жизнь в доме свекрови продолжалась своим чередом, как ни в чём не бывало. В ней просто стало на одного человека меньше.
Три дня Максим прожил в состоянии, граничащем с небытием. Комната, которую он делил с Анной, опустела не только физически — из неё ушёл воздух, свет, смысл. Звонки от Анны поступали только деловые, короткие: «Перечислила половину платежа», «Забери посылку с интернет-магазина». Голос её был ровным, будто они были коллегами, а не мужем и женой.
Галина Петровна, видя его страдания, изменила тактику. Из обвинительницы она вновь превратилась в сердобольную мать. Она не лезла с расспросами, а тихо стряпала его любимые оладьи, гладила рубашки и смотрела на него глазами, полными немой, всепонимающей скорби.
На четвертый вечер она зашла в его комнату с чашкой чая с мёдом.
— Пей, сынок. Не хорони себя раньше времени. Все наладится, — сказала она, садясь на краешек кровати.
— Ничего не наладится, мама, — хрипло ответил Максим, не отрываясь от экрана телефона, на котором он в сотый раз перечитывал свой последний диалог с Аней. — Она не вернётся.
— А может, и не надо? — тихо, почти шёпотом произнесла Галина Петровна.
Максим медленно поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни удивления — только глубокая усталость.
— Что?
— Я сказала: а может, и не надо, чтобы она возвращалась на таких условиях? — свекровь поправила складку на одеяле. — Она поставила тебя перед выбором: она или я. Это же ненормально, Максимка! Какая же это жена, которая требует от мужа отречься от матери? Это тиранка, а не спутница жизни.
— Она не требовала отречься! — с внезапной вспышкой гнева возразил Максим. — Она требовала уважать наши границы! Нашу семью!
— Какую ещё «вашу семью»? — Галина Петровна мягко улыбнулась, как взрослый ребёнку, объясняющему небылицы. — Ваша семья — это ты, я, папа, Оля. А она… она вошла в нашу семью. И должна была стать её частью. А она захотела всё сломать и выдернуть тебя из неё. Настоящая семья так не поступает.
Максим молчал, сжав кулаки. Её логика, отточенная годами, как всегда, обволакивала его, лишая воли к сопротивлению. Она говорила о семье, о любви, о долге. И где-то в глубине души, в том самом месте, где жил маленький мальчик Максим, это находило отклик.
— Я её люблю, мама.
— Я знаю, сынок. И мне от этого больно вдвойне. Потому что вижу, как тебя разрывают. И хочу помочь. Найти выход, который устроит всех.
Он смотрел на неё, ожидая продолжения. В её глазах светилась та самая «забота», которую он знал с детства.
— Вот смотри, — начала она, как опытный переговорщик, раскладывающий аргументы по полочкам. — У вас есть квартира. Хорошая, новая. Но вы в ней не живёте. Она пустует, а вы платите по ипотеке, которую один не потянешь. Анна, вижу, помогает, но это ненадолго. Рано или поздно она скажет: «Зачем мне платить за квартиру, в которой я не живу?» И что тогда? Просрочка, долги, испорченная кредитная история.
Максим слушал, и ледяная тяжесть опускалась ему на грудь. Всё, что она говорила, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой.
— У меня есть предложение, — голос Галины Петровны стал тише, доверительнее. — Давайте сдадим вашу квартиру. Сейчас хорошие цены на аренду в новостройках. Снимаем хороших, проверенных людей, через агентство. Вырученные деньги… — она сделала паузу, — мы разделим на три части. Одну часть — вам, чтобы покрывать часть ипотеки. Вторую часть — мне, как возврат тех денег, что я дала на взнос. Потихоньку, без напряжения. А треть… треть мы отложим. На будущее. На чёрный день. Или на… на развод, если уж дело к тому пойдёт. Чтобы у вас обоих были средства начать новую жизнь.
Она говорила так разумно, так взвешенно. Это не была истерика или скандал. Это был бизнес-план. План по минимизации убытков.
— Но где же мы будем жить? — глухо спросил Максим, уже почти захваченный течением её мысли.
— Где? — Галина Петровна широко улыбнулась. — Здесь, сынок! Дома! Ты будешь жить в своей комнате. Мы освободим тебе ещё один шкаф. Ты будешь при деньгах, без долгового ярма, под родной крышей. А Анна… — она вздохнула, — если она одумается и захочет вернуться в семью, в настоящую семью, а не строить свою крепость от нас — милости просим. Место для неё всегда найдётся. А если нет… значит, не судьба. Зато ты не останешься с долгами и разбитым сердцем в чужой, пустой квартире. У тебя будет дом. И семья, которая тебя не бросит.
Она закончила и смотрела на него с бесконечной материнской любовью. Весь её план был пропитан этой любовью. Заботой о его финансовом благополучии, о его душевном покое. Он должен был быть благодарен. Он всегда был благодарен.
Но в этот раз что-то щёлкнуло. Сквозь густой сироп её заботы пробился тонкий, ледяной луч осознания. Он вспомнил тетрадь, о которой говорила Анна. Вспомнил её слова: «Они считают нас инвестицией». Перед его внутренним взором чётко встала картина: он, живущий в своей детской комнате, сдающий свою квартиру, чтобы исправно платить матери долг. Он навсегда останется здесь. Подростком в теле взрослого мужчины. Удобным, послушным, вечно благодарным. А Анна, её мечты, их общее будущее — всё это превратится в ту самую «третью часть», отложенную на чёрный день. В фонд его вечного детства.
— Мама, — его голос прозвучал странно хрипло. — Это что, у тебя и на этот случай план был? План «Б»? Если не получится через поручительство и долг привязать нас к себе, то через аренду и раздел денег?
Лицо Галины Петровны на миг застыло. В её глазах мелькнуло нечто острое, быстрое — испуг, что маски сорваны, или ярость, что он осмелился так думать. Но почти мгновенно её выражение снова смягчилось до грустного понимания.
— Какой ужас ты говоришь, Максимка! Какой «план»? Я просто думаю о тебе! Стараюсь, как могу, в этой ужасной ситуации найти хоть какое-то решение! А ты… ты уже настолько под её влиянием, что видишь в моей заботе какой-то заговор?
Она приложила руку к сердцу, и губы её задрожали.
— Всё, я больше не могу. Я искренне хотела помочь… а ты… Я ухожу. Обдумай моё предложение. Оно — единственно разумное. Для всех.
Она вышла, тихо прикрыв дверь. Максим остался один. Тишина в комнате звенела. Он смотрел в тусклый экран телефона, но больше не видел переписки. Он видел цифры. Четыреста тысяч. Сумма аренды, разделённая на три части. График возврата. Свою комнату. Шкаф. Оладьи по утрам.
И вдруг, с абсолютной, пугающей ясностью, он увидел себя через пять лет. Себе под сорок. Все ещё в этой комнате. Все ещё выслушивающий мамины советы. Сдающий свою квартиру каким-то чужим людям. И наблюдающий, как Анна, давно ставшая для него незнакомкой, живёт где-то своей, настоящей, самостоятельной жизнью. Жизнью, от которой он отказался. Не из-за любви к матери. А из-за страха. Страха перед её обидой, перед её давлением, перед миром за порогом родительского дома.
Он встал, подошёл к окну. На улице горели фонари. Где-то там была его квартира. Его и Анны. Пустая, неуютная, без мебели. Но их. Не мамин план «Б». Не актив для сдачи в аренду. Их крепость. Их выбор. Их взрослая жизнь, которую он так и не решился начать.
Раньше этот выбор казался ему предательством. Сейчас, после маминого «разумного предложения», оно вдруг предстало в другом свете. Это был не выбор против матери. Это был выбор за себя. За того мужчину, которым он мог бы стать.
Он взял телефон. Палец дрожал, но он нашёл в истории звонков номер юриста, к которому ходила Анна. Она как-то проговорилась, что консультировалась. Он сохранил его тогда, на всякий случай, сам не зная зачем.
Теперь он знал. Он набрал номер. Голос с другой стороны был деловым и спокойным.
— Алло, здравствуйте. Меня зовут Максим. Мне нужна консультация. По вопросам поручительства по ипотеке и… и возврата денежных средств, переданных без расписки. Да, срочно. Можно завтра?
Консультация у юриста оказалась короткой и отрезвляющей. Максим вышел из офиса с двумя листами распечатки и новым пониманием правил игры. Правила были жёсткими, но честными. Оказалось, что поручительство можно снять через рефинансирование кредита в другом банке. А деньги, подаренные без расписки, считаются безвозвратным даром, и взыскать их через суд почти невозможно. «Но если вы хотите сохранить отношения и моральное спокойствие, — сказал юрист, — составьте график возврата. Это будет вашим личным соглашением, жестом доброй воли». Жест доброй воли. Этой фразой Максим решил руководствоваться.
На следующий вечер он позвонил матери и попросил прийти их с отцом в новую квартиру. «Надо всё обсудить по-взрослому, без криков». Голос его звучал непривычно ровно и твёрдо. Галина Петровна, почуяв неладное, попыталась отказаться, сослалась на давление. Максим ответил: «Тогда я приду к вам. Но разговор будет один. И он состоится сегодня».
Они встретились в пустой, холодной квартире. Максим пришёл раньше, открыл окна, чтобы выветрить запах пыли и затхлости. Он стоял посреди гостиной, когда за его спиной щёлкнул замок. Вошли все: отец, мать и, как он и ожидал, Ольга — «на поддержку».
Галина Петровна сразу начала с обороны, окинув помещение уничижительным взглядом.
— Ну и замок у тебя, Максимка, скрипит. Надо маслом смазать. И полы тут неровные, я сразу сказала. Всё криво-косо строят теперь.
— Это неважно, мама, — прервал он её. — Садитесь, пожалуйста. Надо поговорить.
Он не предложил стульев — их не было. Они стояли друг напротив друга в пустом помещении: он — один с одной стороны, они — трое с другой. Символично, подумал Максим.
— Я принял решение, — начал он, глядя не на мать, а куда-то между ней и отцом. Ему было легче. — Мы с Аней остаёмся в этой квартире. Будем делать ремонт. Жить здесь.
Галина Петровна сделала резкое движение, будто её ударили.
— Она тебя назад приняла? Без условий? Или ты на коленях ползал?
— Это уже не ваше дело. Это наше с ней решение. Но оно касается и вас. Поэтому слушайте внимательно.
Он сделал паузу, собрался с духом, чтобы выложить всё разом, не давая вставить эмоциональное возражение.
— Первое. Поручительство. Я договорился в банке о рефинансировании. Через две недели ваше поручительство будет аннулировано. Вы больше ни за что не отвечаете.
— Максим! — вскрикнула мать. — Да как ты можешь так… Это же нужно собирать кучу бумаг, нервы трепать! Мы же не отказывались!
— Я уже собрал. Это моя ответственность. Не ваша.
— Второе. Деньги. Те четыреста тысяч, что вы дали на взнос.
Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист и протянул матери. Она машинально взяла его.
— Это график. Мы будем возвращать вам по тридцать тысяч в месяц. Начинаем с первого числа следующего месяца. Всё будет приходить на вашу карту. Через год и четыре месяца долга не будет. Я составлю расписку, когда принесу первые деньги.
Галина Петровна смотрела на график, и рука её дрожала. Цифры в аккуратных столбцах были не финансовым планом. Они были стеной. Стеной, которую её сын выстроил между ними.
— Ты… ты возвращаешь мне деньги? — прошептала она, и в её голосе впервые зазвушало не искусственное, а настоящее потрясение. — Своей матери? Как чужой? Ты что, нас вообще не считаешь семьёй?
— Считаю, — твёрдо ответил Максим. — Поэтому и возвращаю. Чтобы в нашей семье не было должников и кредиторов. Чтобы всё было чисто. Чтобы вы больше никогда не могли сказать, что я вам что-то должен.
— Чтобы мы не могли? — взвизгнула Ольга, не выдержав. — Да ты посмотри на себя! Мама тебе жизнь отдала, а ты с ней как с банком разговариваешь! Расписка! Да я тебя…
— Замолчи, Оля, — резко обернулся к ней Максим. Его взгляд заставил сестру отступить на шаг. — Это между мной и родителями. Твоего мнения здесь никто не спрашивал. И твоего присутствия тоже. Ты здесь почему?
Ольга опешила, покраснела.
— Я… я за маму переживаю! Вы её сейчас доведёте!
— Всё, что могло её «довести», уже сделано тобой, когда ты таскала сюда подругу делить наши комнаты, — холодно сказал Максим. — Поэтому ключ. Отдай.
Он протянул руку. Ольга замерла.
— Какой ключ?
— Ключ от нашей квартиры. Который ты без спроса у мамы взял и сделал себе копию. Отдавай. Или я поменяю замок завтра же, а счёт пришлю тебе.
Ольга, бормоча что-то невнятное про «паранойю», с трудом вытащила из сумки связку ключей и, отстегнув один, швырнула его на бетонный пол. Звякнуло звонко. Максим даже не наклонился, чтобы поднять.
— И последнее, — он снова повернулся к родителям, но теперь смотрел прямо на мать. В её глазах стояли слёзы, но это больше не вызывало в нём паники, только грусть. — Эта квартира — наша с Аней. Вы сможете приходить сюда только по нашему приглашению. Никаких внезапных визитов. Никаких советов по ремонту. Никаких «подарков» со старой мебелью. Вы — гости в нашем доме. И я прошу вас вести себя соответственно.
Наступила тишина. Николай Иванович, молчавший всё время, тяжело вздохнул и кивнул. Он всё понял. Галина Петровна смотрела на сына, и её лицо медленно менялось. Скорбь и обида отступали, уступая место другому чувству — горькому, холодному осознанию. Она проиграла. Её сын вырос. По-настоящему.
— Значит, так, — тихо сказала она, и в её голосе не осталось ни капли прежней интонации мученицы. Был лишь ледяной, безжизненный итог. — Ты всё решил. Отгородился. От семьи, от заботы, от нашей помощи. Прекрасно. Живи как знаешь. На своей квадратной жилплощади. Только смотри, чтобы не пришлось к нам обращаться, когда наступят трудные времена. А они наступят, Максим. Обязательно наступят. Без семьи человек — никто.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Николай Иванович бросил на сына взгляд, в котором читалась и боль, и какое-то смутное уважение, и пошёл за женой. Ольга, бросив на брата взгляд, полный немой ненависти, последовала за ними.
Дверь закрылась. На этот раз — не со скандальным хлопком, а с глухим, окончательным щелчком.
Максим остался один. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, наконец вырвалась наружу. Он глубоко, с присвистом вдохнул и опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене. В ушах стоял звон. Он сделал это. Он действительно сказал это вслух. И мир не рухнул. Стены квартиры не развалились. Просто стало очень-очень тихо.
Через полчаса, когда сумерки окончательно заполнили комнату, зазвонил телефон. Анна.
— Ну как? — спросила она просто. В её голосе не было ни надежды, ни страха. Была лишь усталость.
— Всё. Сказал. Ключ забрал. График возврата денег отдал. Они ушли.
— И?
— И… они сказали, что я предатель. И что я пожалею.
С другой стороны провода повисла пауза.
— А ты? Жалеешь?
Максим закрыл глаза. Перед ним проплыли лица: мать, уходящая с гордо поднятой головой, отец, молча соглашающийся, сестра, полная злобы. Сердце сжалось от острой, физической боли. Это была цена. Он отрубил кусок себя.
— Нет, — выдохнул он. — Не жалею. Я… я чувствую, будто впервые вздохнул полной грудью. Хотя дышать больно.
Он услышал, как на том конце провода Анна тоже сделала глубокий вдох.
— Хочешь, я приеду? — спросила она, и в её голосе впервые за долгое время появилась нежная, осторожная трещинка.
— Да. Пожалуйста. Приезжай. Только… не жди ничего. Я тут на голом бетоне сижу. И у меня… нет даже чая, чтобы предложить.
— Ничего, — тихо сказала она. — Мы купим. Свой. Чай. И свою чашку. Всё своё.
Когда она вошла, в квартире уже почти стемнело. Они не стали включать свет. Просто стояли в полумраке, глядя друг на друга через всю длину пустой гостиной. Затем Анна поставила на пол два бумажных стаканчика с дымящимся чаем из ближайшей кофейни и сумку с булочками.
Они сели на пол, спиной к стенам, напротив друг друга. Пинали ногами крошки штукатурки. Пили чай. Молчали.
— Что будем делать? — наконец спросила Анна, обводя взглядом царящую вокруг пустоту и хаос.
Максим посмотрел на неё. В полутьме её лицо было усталым, но спокойным. Не счастливым — нет. Спокойным. Таким, каким он не видел его очень давно.
— Не знаю, — честно ответил он. — Сначала, наверное, выметем этот строительный мусор. Потом… потом придумаем, какие обои клеить. А там… посмотрим.
Он протянул руку через пространство, разделявшее их. Анна посмотрела на его ладонь, потом медленно, будто проверяя прочность льда, положила в неё свою. Руки были холодные. Но точка соприкосновения постепенно согревалась.
За окном горели огни чужого, большого города. Где-то в нём, в своём «уютном доме», сидели его родные, обиженные и непреклонные. Где-то были его старые страхи и чувство вины. Но здесь, на этом холодном бетонном полу, среди голых стен, пахнувших не семьёй, не прошлым, а будущей пылью ремонта и своей, отдельной жизнью, — здесь было тихо. И в этой тишине, горькой и неудобной, впервые за много лет слышалось его собственное дыхание. И её. Вместе. Пока — только дышать. Но это уже было начало.