Старая кукушка в настенных часах охрипла, выдав одиннадцать рваных ударов. В доме пахло не праздником, а сырой известью и остывающей печью. Матрена Семеновна поправила выцветший платок, глядя в окно, где метель нещадно засыпала тропинку к калитке. Пять лет назад эта калитка казалась им с мужем воротами в новую, тихую жизнь, а обернулась входом в добровольное заточение.
— Дед, может, позвоним Славке? Новый год всё-таки... — голос ее дрожал, как пламя догорающей свечи. Она все еще надеялась, что там, в блестящем, далеком городе, ее сын просто очень занят. Что он вот-вот наберет знакомый номер и скажет: «Мам, прости, закрутился».
Иван Петрович, чей позвоночник за эти годы согнулся вопросительным знаком от тяжелых ведер и колки дров, даже не поднял глаз от тарелки с дымящимся картофелем. Его пальцы, огрубевшие и почерневшие от работы, крепко сжимали алюминиевую вилку.
— Звонил я, бабка. «Абонент недоступен». Или в черный список нас внес, — отрезал он, и в этом «внес» прозвучал приговор.
— Ну как же так? — Матрена всплеснула руками, и тени на бревенчатых стенах испуганно метнулись в стороны. — Мы же всё для него... Всю жизнь по кирпичику собирали. Квартиру ту, на проспекте, дед, ты же ее своими руками отделывал! Помнишь, как Славка маленьким на обоях рисовал? Мы продали всё, до последнего рубля, только бы у него старт был. Чтобы не в общежитии, не по углам... Студия в новостройке, окна в пол!
Иван Петрович тяжело вздохнул, и этот вздох перешел в глухой, надсадный кашель.
— Помню. И как сюда ехали, помню. Думали — природа, воздух... А тут печку топить надо трижды в день, вода в колодце замерзла сегодня к вечеру, пришлось лед долбить. Тяжело нам, мать. Скрывать нечего — силы уходят, как песок сквозь пальцы.
— Может, письмо не дошло? — Матрена вцепилась в эту соломинку с отчаянием утопающей. — Я же в прошлом месяце писала. Про то, что ноги у меня совсем не ходят, и про то, что крыша в сенях подтекает. Он же добрый у нас, Слава-то... Помнишь, как он в третьем классе котенка со сломанной лапой притащил?
— Значит, такая наша доля, — Иван Петрович отодвинул тарелку. — Вырастили орла, а он улетел и забыл, где гнездо было. Ешь картошку, пока теплая. Не приедет он, Матрена. И не позвонит. Для него мы — отработанный материал. Словно старые батарейки: энергию отдали, а корпус можно и в утиль, в эту глухую деревню, чтоб глаза не мозолили своей нищетой.
Метель на улице взвыла с новой силой, словно смеясь над словами старика. В деревне «Красный Угол» осталось всего три жилых дома. Почтальонка заходила раз в месяц, и то если дорогу не заносило по пояс. Связь ловила только на пригорке за кладбищем, куда Ивану Петровичу с каждым разом было все труднее подниматься.
Пять лет назад они подписывали документы у нотариуса с легким сердцем. Славик, тогда еще такой внимательный, сиял: «Мам, пап, вы в тишине поживете, огородик заведете, а я в городе бизнес подниму, на ноги встану — и вас заберу в санатории возить буду!». Иван Петрович тогда еще сомневался, чувствовал подвох в глазах невестки — тонкой, как щепка, Эвелины, которая брезгливо поправляла меховую горжетку. Но Славка... Славка был их единственным смыслом.
— А Эвелина? — прошептала Матрена. — Может, это она его подговаривает? Городская она, гордая. Мы для нее — деревня необразованная.
— Не ищи виноватых там, где есть только трусость, — старик поднялся, опираясь на край стола. Колени предательски хрустнули. — Сын — это плоть от плоти. Если в сердце пусто, никакая жена туда лед не зальет, он там уже был.
Он подошел к иконе в углу, затеплил крошечный огарок свечи.
— Пойдем спать, мать. Завтра рассветет — надо будет снег от дверей откидывать, а то замурует нас в этой берлоге, и до весны никто не найдет.
Матрена Семеновна осталась сидеть за столом. Она смотрела на холодный экран своего старенького телефона, на котором была наклеена маленькая фотография: улыбающийся Слава в день получения ключей от той самой студии. На заднем плане виднелись счастливые, но уже тогда уставшие лица родителей.
В ту ночь ей снился город. Снился шум машин, свет неоновых вывесок и запах дорогого парфюма, которым всегда пахло от сына. Она видела, как Славка открывает дверь своей уютной квартиры, зажигает гирлянды на пышной елке и поднимает бокал шампанского.
— За успех! — кричит он кому-то невидимому.
— А как же мама? — спрашивает она во сне, но голос ее тонет в грохоте праздничных салютов.
Проснулась она от резкого холода. Печь выстыла. Рядом на кровати тяжело и неровно дышал Иван Петрович. Матрена поняла: если завтра сын не откликнется, это может стать их последней зимой. Но в глубине души, там, где материнская любовь граничит с безумием, она всё еще оправдывала его. «Он просто занят. У него просто важные дела».
Она не знала, что в этот самый момент в пятистах километрах от них, в роскошной студии с видом на центр, ее сын Славка действительно держал в руках телефон. На экране светилось: «12 пропущенных от: Батя». Он посмотрел на жену, которая примеряла новое бриллиантовое колье перед зеркалом.
— Опять твои из деревни звонят? — не оборачиваясь, спросила Эвелина. Голос ее был холодным, как январский лед в колодце.
— Да. Праздник же.
— Славик, мы это обсуждали. Если ты сейчас ответишь, начнется: «приедь», «почини», «купи лекарства». У нас завтра вылет в Дубай. Нам не нужны лишние драмы. Просто заблокируй их на время праздников. Им там спокойно, природа, свежий воздух... Что им еще нужно на старости лет?
Славка помедлил секунду. В памяти всплыло лицо матери, ее натруженные руки, пахнущие тестом и добротой. Но Эвелина подошла сзади, обняла его за плечи, и аромат ее духов — агрессивный, дорогой, городской — вытравил остатки воспоминаний.
— Ты прав, — сказал он и решительным движением отправил номер отца в черный список. — Им там спокойнее.
А в деревне «Красный Угол» метель окончательно скрыла дом стариков от остального мира, превращая его в маленький белый холм посреди ледяного безмолвия.
Город задыхался в предновогодней агонии. Светодиодные гирлянды, натянутые между небоскребами, пульсировали, как вены охваченного лихорадкой гиганта. В тридцатиэтажной башне из стекла и бетона, в той самой студии, ради которой два старика пожертвовали последним теплом, царила атмосфера стерильного благополучия.
Вячеслав стоял у панорамного окна, сжимая в руке стакан с виски. С высоты двадцать четвертого этажа люди казались муравьями, а машины — светящимися точками в бесконечном потоке. Пять лет назад он вошел в эти стены и почувствовал себя королем. Квартира была небольшой, но в элитном районе. Каждый квадратный метр здесь стоил столько же, сколько весь ветхий домишко в «Красном Углу» вместе с землей и лесом.
— Слав, ты опять завис? — Эвелина подошла бесшумно, ее шелковый халат едва слышно шуршал по идеально ровному ламинату. Она забрала у него стакан и пригубила напиток. — Ты всё еще думаешь о том звонке?
— Просто вспомнилось, — соврал он, глядя на свое отражение. В стекле он видел успешного мужчину в дорогом джемпере, с ухоженной бородой и уверенным взглядом. Но где-то глубоко внутри, под этим слоем лоска, всё еще сидел мальчишка, который когда-то бегал босиком по росе и ел теплый хлеб, испеченный матерью. — Отец звонил трижды. Мать, наверное, опять плачет.
— Ой, перестань, — Эвелина поморщилась, будто от зубной боли. — Плакать — это их хобби. Знаешь, почему они это делают? Чтобы вызвать у тебя чувство вины. Это такой вид токсичного контроля. Мы им помогли — мы дали им возможность пожить на природе. Они всегда мечтали о тишине, разве нет?
Вячеслав промолчал. Он помнил, что они никогда не мечтали о тишине. Мать любила городские парки, а отец до последнего дня на заводе гордился тем, что он «в строю». Они уехали, потому что Славка сказал: «Мне нужно зацепиться, иначе я пропаду». И они спасли его. Продали квартиру, которую отец получал еще при союзе, которую они любовно обустраивали тридцать лет.
— А если им правда тяжело? — тихо спросил он. — Там ведь печное отопление. Отец не молодеет.
— Слушай, — Эвелина поставила стакан на мраморную столешницу и развернула мужа к себе. — Мы завтра летим в Дубай. На две недели. Отель «пять звезд», бизнес-ланчи, встречи с инвесторами. Это твой шанс масштабировать бизнес. Если ты сейчас сорвешься в свою глухомань возить дрова, ты подведешь меня и себя. К тому же, у них есть пенсия, есть огород. Деревенские люди крепкие, они нас с тобой еще переживут.
В этот момент телефон Вячеслава, лежащий на столе, коротко вибрировал. Пришло уведомление из банка.
«Доступный остаток: 14 200 рублей».
Слава резко отвернулся, чтобы жена не увидела экран. Это была его главная тайна. Внешний блеск их жизни был лишь фасадом, карточным домиком, который вот-вот мог рухнуть. Студия была в залоге, бизнес по перепродаже строительной техники стагнировал, а запросы Эвелины только росли. Поездка в Дубай была оплачена в кредит, последний, который ему одобрили. Он надеялся, что там, на форуме, найдет партнера, который вытащит его из долговой ямы.
Он чувствовал себя загнанным зверем. Ему хотелось позвонить отцу, признаться: «Батя, я в дерьме. Я всё профукал. Я не орел, я просто глупый воробей в павлиньих перьях». Но гордость, взрощенная на городских дрожжах, не позволяла. Как он мог признаться им, что их жертва была напрасной? Что квартира, ради которой они мерзнут в деревне, может уйти с молотка через пару месяцев?
— Ладно, — выдохнул он. — Заблокировал и заблокировал. После праздников отправлю им перевод. Пусть купят себе чего-нибудь... деликатесов.
— Вот и умница, — улыбнулась Эвелина, поцеловав его в щеку. — Иди собирай чемодан. И не забудь положить те льняные брюки, они отлично смотрятся на яхте.
Вячеслав пошел в спальню, но по дороге его взгляд зацепился за старую фотографию в ящике комода, которую он никак не решался выбросить. На ней мать, молодая и смеющаяся, держит его на руках у входа в ту самую квартиру на проспекте. У нее на шее была простая бижутерия, но глаза светились таким счастьем, какого он ни разу не видел у Эвелины, даже когда дарил ей бриллианты.
Вдруг в квартире погас свет. На мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом ветра за окном.
— Что за черт? — вскрикнула Эвелина из ванной. — Слава! Посмотри, что случилось!
Слава вышел на балкон. Оказалось, что из-за сильной метели и аварии на подстанции обесточило весь квартал. Огромный небоскреб вмиг превратился в холодный бетонный столб. Умный дом отключился, перестав регулировать температуру и подогрев полов.
— Обесточили нас, — констатировал он, чувствуя, как по ногам пополз сквозняк. — Резервное питание только для лифтов и аварийного освещения в коридорах.
— Но здесь же станет холодно! — возмутилась жена. — У меня запись на маникюр была утром, и... Слава, сделай что-нибудь!
Он горько усмехнулся. В этом сверхтехнологичном раю они были абсолютно беспомощны без электричества. Здесь не было печки, которую можно затопить. Не было колодца, из которого можно достать воду, если отключатся насосы.
«Вот так и они там...» — промелькнула мысль. Но тут же сработал защитный механизм психики: «Нет, у них есть дрова. Им привычнее».
Он достал телефон, чтобы подсветить себе дорогу, и случайно задел иконку контактов. Палец завис над строчкой «Батя». В черном списке. Вячеслав почувствовал странный укол в груди, похожий на предвестник инфаркта. Ему вдруг стало не по себе от тишины, воцарившейся в квартире. Без шума увлажнителя воздуха и гула холодильника тишина стала давящей, почти деревенской.
— Слав, мне страшно, — Эвелина вышла к нему, кутаясь в плед. — Давай уедем в отель прямо сейчас?
— Дороги замело, Эля. Такси не ездят, я проверял приложение. Придется ждать утра.
Они сидели в темноте своего роскошного аквариума, двое чужих людей, связанных только общими долгами и страхом перед нищетой. А в это время, за сотни километров от них, Иван Петрович в темноте деревенского дома нащупал руку Матрены.
— Спишь, мать?
— Нет, Ваня. Сердце колет. Словно Славка зовет.
— Тебе кажется. Это метель воет. Спи. Нам силы завтра понадобятся.
Снег продолжал падать, уравнивая шансы: и тех, кто сидел в студии за миллионы, и тех, кто замерзал в забытой богом деревне. Но в городе снег был грязным и липким, а в «Красном Углу» — чистым, как саван.
Вячеслав заснул в кресле, и ему приснился странный сон. Он стоял посреди замерзшего поля, а перед ним была пропасть. На той стороне стояли родители, они махали ему руками, что-то кричали, но из-за ветра слов было не разобрать. Он хотел сделать шаг к ним, но под ногами хрустнуло стекло. Это были не льдинки, а осколки его собственной жизни.
Утро в городе наступило не с солнечных лучей, а со свинцового неба и нарастающего гула снегоуборочной техники. Электричество в небоскребе восстановили к четырем часам утра, но тепло возвращалось в бетонные стены неохотно. Вячеслав проснулся в кресле с затекшей шеей. Экран телефона светился: «08:00. Вылет через 6 часов».
Эвелина уже суетилась, упаковывая в чемодан последние флаконы с дорогой косметикой. Она выглядела так, будто ночной темноты и холода вовсе не существовало.
— Слава, ну чего ты сидишь? — бросила она через плечо. — Нам нужно быть в аэропорту заранее. Ты же знаешь, какие сейчас пробки. И не забудь заехать забрать мой новый костюм из химчистки!
Вячеслав медленно поднялся. Он чувствовал себя старым. Старее отца. Внутри него что-то надломилось в ту ночь, пока он слушал тишину. Он подошел к комоду, открыл ящик и снова посмотрел на фотографию матери.
«Абонент недоступен».
Внезапно в дверь настойчиво позвонили. Это было странно — курьеры обычно оставляли посылки у консьержа. Слава открыл дверь. На пороге стоял мужчина в форме судебного пристава, за его спиной виднелись двое понятых и представитель управляющей компании.
— Вячеслав Иванович Громов? — сухо спросил пристав. — У нас постановление о наложении ареста на имущество в счет погашения задолженности перед банком «Альянс-Инвест». Мы обязаны произвести опись имущества.
Мир вокруг Славы на мгновение поплыл. Эвелина выскочила из спальни, ее лицо перекосилось от ярости и испуга.
— Какой арест?! Вы что себе позволяете?! Слава, скажи им!
— Всё в порядке, Эля, — глухо произнес Слава. — Это... техническая ошибка. Я сейчас всё решу.
Но «решить» уже было невозможно. Пока пристав монотонно зачитывал список его грехов — просроченные платежи по ипотеке, неоплаченные бизнес-кредиты, долги по коммуналке — Слава смотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то помогали отцу таскать ящики с рассадой. Теперь эти руки были белыми, слабыми и пустыми.
— Вы не имеете права! У нас вылет! — визжала Эвелина, пытаясь вырвать чемодан из рук пристава. — Слава, сделай же что-нибудь! Позвони друзьям! Позвони Аркадию!
— Аркадий заблокировал мой номер вчера вечером, — ответил Слава, и в его голосе прозвучало странное облегчение. — Как и все остальные. Мы банкроты, Эля. Эта студия нам больше не принадлежит. И Дубай тоже.
Эвелина замерла. Она посмотрела на мужа так, будто видела его впервые. В ее глазах не было сочувствия или поддержки — только голый, расчетливый гнев.
— Банкроты? — прошептала она. — То есть, всё это... пыль? Ты врал мне?
— Я пытался спасти ситуацию.
— Ты неудачник, Слава, — она швырнула свой пустой бокал в стену, и он разлетелся на тысячи осколков, так похожих на те, что снились ему ночью. — Я не собираюсь тонуть вместе с тобой. У меня есть куда уйти.
Она схватила свою сумку, вырвала из рук пристава шубу и, даже не взглянув на мужа, выскочила из квартиры. Слава остался стоять посреди своего «золотого» жилища, которое теперь казалось холодным склепом.
Пристав посмотрел на него с мимолетным сочувствием.
— У вас есть двадцать четыре часа, чтобы забрать личные вещи, Вячеслав Иванович. Потом замки будут сменены.
Когда дверь за незваными гостями закрылась, Слава сел на пол прямо у панорамного окна. Он достал телефон и зашел в настройки. Дрожащими пальцами он нашел черный список. Удалить. Удалить. Удалить.
Он набрал номер отца. Один гудок. Второй. Третий.
— Да... — послышался в трубке слабый, едва различимый голос матери.
— Мама? Мам, это я!
На том конце провода повисла тишина, а затем послышался приглушенный всхлип.
— Славик... Сыночек... Живой... — Матрена Семеновна задыхалась от слез. — А мы тут... мы думали, что-то случилось... Ване плохо совсем, Славочка. Ночью сердце прихватило, а скорая не едет, дороги занесло... Мы в темноте сидим, дрова кончаются...
— Мама, слушай меня! — Слава вскочил, сбивая вазу со стола. — Ничего не трогайте. Я еду. Слышишь? Я сейчас же выезжаю!
— Куда ты, сынок? Метель же такая... — Матрена плакала уже в голос. — Не надо, разобьешься... Мы уж как-нибудь...
— Я еду, мама! Ждите меня!
Он бросился к вешалке. У него не было теплой одежды, подходящей для деревни — только тонкое пальто и лакированные ботинки. Он схватил ключи от машины, которую еще не успели забрать коллекторы, и выбежал на лестницу, не дожидаясь лифта.
На парковке он едва завел мотор. Руки тряслись так, что он не мог попасть ключом в зажигание.
— Давай, родная, только не сейчас, — шептал он, обращаясь к машине.
Выехав на трассу, он понял, что природа решила устроить ему испытание. Видимость была почти нулевой. Снежные заряды били в лобовое стекло, превращая мир в белое ничто. Радио в машине хрипело новостями о закрытых перевалах и застрявших фурах.
«Что я наделал? — думал он, вжимая педаль в пол. — Пять лет. Пять лет я не видел их лиц. Я покупал Эвелине колье, когда матери нужны были лекарства. Я выбирал дизайн кухни, когда отец долбил лед в колодце. Господи, только бы успеть...»
Где-то на середине пути машина начала вилять. Летняя резина (он всё откладывал покупку зимней, экономя на билеты в Эмираты) не держала дорогу. В одном из поворотов заднюю часть занесло, и автомобиль на полной скорости вылетел в кювет.
Удар был резким, но снежная подушка смягчила падение. Слава ударился лбом о руль, в глазах потемнело. Когда он пришел в себя, в салоне пахло бензином и гарью. Дверь заклинило.
Он посмотрел на телефон. Сети не было. До «Красного Угла» оставалось еще около сорока километров по лесу.
Слава толкнул дверь плечом — раз, другой. На третий она поддалась со скрежетом. Он вывалился в глубокий снег. Мороз тут же обжег лицо, пробираясь под легкое пальто.
— Я дойду, — прохрипел он, поднимаясь на ноги. — Я обязан дойти.
Он побрел вдоль трассы, утопая по колено в сугробах. Каждые сто метров казались километрами. Городской «орел» со сбитыми крыльями шел домой. Он вспоминал, как отец учил его ходить по лесу: «Смотри на затески на деревьях, Славка, лес всегда выведет, если ты к нему с уважением».
Тем временем в деревне Иван Петрович открыл глаза. В комнате было так холодно, что изо рта шел пар. Матрена Семеновна сидела рядом, кутая его ноги в старое одеяло.
— Матрена... — прошептал он. — Чудится мне, или машина гудела?
— Это ветер, Ваня. Спи.
— Нет... Славка звонил. Я слышал его голос. Он сказал... он сказал, что едет.
— Тебе приснилось, родной. Спи.
Матрена посмотрела на икону. У нее больше не было слов для молитв. Она просто смотрела на темный лик, прося лишь об одном: чтобы ее сын, где бы он ни был, просто был в тепле. Она и не подозревала, что в эту минуту ее сын, захлебываясь ледяным воздухом, идет к ним сквозь тьму, теряя сознание от холода, ведомый лишь одним чувством, которое он так долго пытался в себе убить.
Слава упал на колени. Сил больше не было. Пальцы ног он уже не чувствовал.
— Пап... прости... — прошептал он в пустоту.
И вдруг далеко впереди он увидел крошечный, едва заметный огонек. Огонек в окне дома, который он когда-то предал.
Огонек впереди то вспыхивал, то исчезал за пеленой метели, как капризный маяк. Слава не знал, сколько времени он пробирался через лес. Его лакированные ботинки давно превратились в ледяные колодки, а пальто, стоившее как три средние пенсии, промерзло насквозь и стояло колом. Каждый шаг давался с трудом, легкие жгло от морозного воздуха, а сознание то и дело подсовывало галлюцинации: то ему казалось, что рядом идет Эвелина и смеется своим холодным смехом, то чудился запах маминых пирожков с капустой.
— Еще немного… — хрипел он, продираясь сквозь колючий кустарник. — Только бы успеть.
Когда он наконец выбрался на окраину деревни, «Красный Угол» встретил его мертвой тишиной. Лишь в одном окне, в самом крайнем доме, дрожал слабый свет свечи. Слава навалился на покосившуюся калитку. Она не была заперта. Он буквально дополз до крыльца, оставляя на девственно чистом снегу глубокую борозду.
Сил постучать не было. Он просто ударился плечом в дверь, и та, не выдержав напора, со скрипом отворилась. В нос ударил запах старого дерева, лекарств и пронзительного, безнадежного холода.
— Кто здесь? — раздался испуганный голос матери из темноты.
— Мам… это я… — Слава рухнул на колени прямо в сенях.
Матрена Семеновна выбежала с керосиновой лампой в руках. Увидев на пороге обледеневший силуэт, она вскрикнула, выронив лампу. Та не разбилась, лишь осветила лицо сына — бледное, с синими губами и инеем на ресницах.
— Господи! Славочка! Сын! — она бросилась к нему, пытаясь поднять, но сама едва держалась на ногах. — Ваня! Ваня, проснись! Он приехал! Настоящий!
Она затащила его в комнату. Иван Петрович лежал на кровати под грудой одеял. Его лицо было серым, дыхание — прерывистым. Услышав крик жены, он приоткрыл глаза. В них не было гнева, только бесконечная, тихая печаль, которая сменилась неверием.
— Сын?.. — старик попытался приподняться, но бессильно упал на подушки.
— Прости меня, батя… — Слава схватил его за сухую, горячую руку. — Прости за всё. За пять лет… за тишину эту… за квартиру…
— Дурак ты, Слава, — прошептал отец, и по его морщинистой щеке скатилась слеза. — Квартира — это камни. А мы живые были… Ждали тебя.
Слава не дал себе времени на слезы. Он понял: если сейчас не согреть дом, до утра они не доживут все втроем. Инстинкты, заложенные в детстве, проснулись в нем с яростной силой. Он сбросил промокшее пальто, оставшись в одном джемпере.
— Где дрова, мама?
— В сарае, сынок… но там всё занесло. Ваня не мог дойти, а я… у меня сил не хватило дверь откопать.
Слава вышел во двор. Мороз бил под дых, но ярость на самого себя гнала его вперед. Он нашел лопату, отбросил снег от двери сарая, рванул засов. Дрова были сырыми, но внутри поленницы нашлось немного сухой березы. Он носил охапки в дом, забыв о боли в обмороженных пальцах.
Через полчаса в печи весело затрещал огонь. Слава стоял на коленях перед топкой, раздувая пламя, и в отсветах огня он выглядел совсем не как успешный городской бизнесмен. Он был похож на кающегося грешника у алтаря.
Тепло медленно начало заполнять комнату. Матрена Семеновна грела на плите воду, дрожащими руками нарезала тот самый картофель, который они с мужем ели в одиночестве.
— Мам, я всё потерял, — сказал Слава, сидя на полу у кровати отца. — Квартиру заберут. Работы нет. Жена ушла. Я пришел к вам нищим.
Иван Петрович, которому тепло вернуло немного сил, положил руку на голову сына.
— Нищим ты был вчера, Славка. Когда в золоте ходил, а про мать родную не помнил. А сейчас ты богатый. У тебя снова есть дом.
— Но я же… я же вас в эту дыру отправил, — Слава закрыл лицо руками.
— Дыра не здесь, сынок, — тихо сказала мать, подавая ему кружку горячего чая. — Дыра в душе бывает. А здесь — земля наша. Мы ведь почему не уезжали? Знали, что тебе когда-нибудь будет некуда прийти, кроме как сюда. Мы это гнездо для тебя и берегли.
Ночь прошла в тихих разговорах. Слава рассказал всё: про долги, про пустоту городской жизни, про то, как чуть не погиб в лесу. А родители слушали, не перебивая, не попрекая. Для них его возвращение было чудом, сравнимым с рождением.
Утром метель стихла. В окно заглянуло ярко-розовое зимнее солнце. Слава вышел на крыльцо. Деревня, которая казалась ему могилой, теперь сверкала чистотой. Он увидел, что забор нужно подправить, крышу — перекрыть, а колодец — почистить. Работы было на годы вперед.
Вдалеке послышался гул мотора. Это пробивался трактор, расчищая дорогу к заброшенным деревням. Жизнь возвращалась.
Слава вернулся в дом. Отец уже сидел за столом, Матрена суетилась у плиты.
— Пап, я в город съезжу на пару дней. Вещи заберу, что остались. И… документы оформлю. Я здесь остаюсь. Будем фермерское хозяйство поднимать. Руки-то помнят, как землю пахать.
Иван Петрович посмотрел на сына долгим, испытующим взглядом, а потом коротко кивнул:
— Помнят. Главное, чтобы сердце не забыло.
Прошло пять месяцев. Весна в «Красном Углу» была буйной и ароматной. Слава, загорелый, раздавшийся в плечах, работал в огороде. От прежнего лощеного Вячеслава не осталось и следа. Его телефон теперь звонил редко, и в основном это были заказчики на пиломатериалы — он организовал небольшую лесопилку.
Однажды вечером, когда он сидел на крыльце, на его телефон пришло сообщение от Эвелины. Фото из дорогого ресторана в Париже и короткий текст: «Надеюсь, ты там не слишком зарос мхом в своей глуши. А я нашла того, кто ценит комфорт».
Слава улыбнулся, посмотрел на свои натруженные, мозолистые ладони и заблокировал номер. Теперь навсегда.
— Славочка! Иди ужинать! — позвала мать из дома.
— Иду, мам! — откликнулся он.
Он вошел в дом, где пахло свежим хлебом и покоем. На стене висели старые часы, и кукушка в них больше не хрипела — Слава ее починил.
Орел вернулся в гнездо. Но на этот раз он не собирался улетать, потому что понял: самая большая высота — это умение быть рядом с теми, кто отдал тебе всё.
