Антонина Петровна и её муж Степан всю жизнь отказывали себе в лишнем куске масла, чтобы помочь единственному сыну Павлику. «Неудачливый бизнесмен», вечно в долгах и кредитах, он был их главной болью и заботой. Но когда Степан умер, Антонина случайно нашла в его вещах странную папку. Оказалось, что их «бедный» мальчик давно живёт на широкую ногу, а родительские гроши тратит на элитный алкоголь и любовниц, смеясь над стариками. История о предательстве, которое страшнее смерти.
***
Гроб опускали в мёрзлую землю молча. Никто не рыдал, не бился в истерике. Только ветер выл в голых ветвях кладбищенских берёз, да ворона каркала где-то над головой, словно отсчитывая последние минуты моего Степана на этом свете.
Я стояла, как деревянная. Руки в старых вязаных варежках сжимали мокрый от снега платок. В голове — гулкая пустота. Сорок пять лет. Сорок пять лет мы прожили душа в душу, делили одну пайку хлеба в девяностые, радовались первой зарплате сына, лечили его ангины и свои радикулиты. А теперь я здесь, у края ямы, а Степа — там, в деревянном ящике, обитом дешёвым красным бархатом.
— Мам, ну скоро там? — раздался над ухом недовольный шёпот.
Я вздрогнула и повернула голову. Павлик. Мой единственный. Ему уже сорок, а для меня он всё тот же мальчишка, которому вечно не везёт. Стоит, переминается с ноги на ногу. Лицо серое, недовольное. Куртка на нём какая-то кургузая, явно с чужого плеча, шарф старый.
— Потерпи, сынок, — тихо сказала я, чувствуя, как сжимается сердце. — Сейчас землёй присыплют, и поедем. Ты замёрз совсем?
— Да дубак нереальный, мам, — он шмыгнул носом. — И ноги промокли. Ботинки-то, сама знаешь, каши просят. На новые так и не скопил, всё кредиты эти проклятые...
Он тяжело вздохнул, демонстративно поёжившись. Я привычно потянулась к сумке, где лежал конверт с деньгами, которые мне сунули на работе «на похороны», но вовремя одёрнула руку. Не сейчас. Не у могилы отца.
— Паш, ты бы хоть горсть земли бросил, — шепнула ему невестка, Ленка. Она стояла чуть поодаль, кутаясь в пуховик, который мы со Степаном купили ей три года назад на юбилей.
— Брошу, брошу, не зуди, — огрызнулся сын.
Он подошёл к яме, брезгливо взял комок мёрзлой глины и швырнул вниз. Глухой стук о крышку гроба ударил меня прямо в солнечное сплетение. Бух. Как выстрел.
Мы побрели к выходу. Кладбище было старое, дорожки узкие. Я опиралась на руку соседки, бабы Нюры, потому что сын убежал вперёд — «греть машину». У него была старенькая «Лада», вечно ломающаяся, ржавая, как консервная банка. Сколько раз мы со Степой давали ему на ремонт, сколько раз предлагали: «Давай добавим, купишь хоть подержанную иномарку». А он всё: «Нет, пап, мам, вам самим нужно, я как-нибудь так, перебьюсь».
Мы вышли за ворота. У обочины стоял автобус для родни, а чуть дальше, за углом кирпичной будки сторожа, мелькнул чей-то блестящий бампер. Чёрный, хищный, как морда акулы. Я не разбираюсь в машинах, но эта выглядела дорого. Огромная, чистая, несмотря на слякоть.
— Ишь ты, буржуи, — прошамкала баба Нюра. — На таких танках на погост ездят.
Я лишь кивнула, вытирая слезы. И тут дверь этого «танка» открылась. Из неё высунулась рука с зажжённой сигаретой. Рука в кожаной перчатке. И на запястье блеснули часы. Крупные, золотые.
Сердце моё пропустило удар. Я знала эти часы? Нет, показалось. Просто у Павлика есть похожие, китайская подделка за триста рублей, он их носит, чтобы «перед клиентами не позориться».
Человек в машине заметил нас, резко втянул руку и захлопнул дверь. Стекла были тонированные, черные, как ночь.
— Мам! — окликнул меня Павлик. Он стоял у своей «Лады», припаркованной метрах в пятидесяти, у мусорных баков. Капот был открыт, он копался в моторе. — Идите сюда, сейчас заведу эту колымагу!
Я отвернулась от черного джипа. Конечно. Показалось. От горя и не такое привидится. Мой Павлик — вот он, с грязными руками, пытается реанимировать старое корыто, чтобы отвезти мать на поминки. Бедный мой мальчик. Как же он теперь без отца? Как мы все без него?
***
Поминки проходили в нашей «хрущёвке». Стол раздвинули, накрыли клеёнкой. Запах валерьянки смешивался с ароматом горячих пирогов с капустой и дешёвой водки. Людей было немного: мы, родня, да пара коллег Степана с завода.
Павлик сидел на месте отца. Он пил много, жадно. Лицо его раскраснелось, глаза заблестели. Ленка толкала его локтем под бок, шипела что-то, но он лишь отмахивался.
— Эх, батя, батя... — тянул он, размазывая по тарелке кутью. — Рано ты ушёл. Кто ж теперь нам помогать будет? Мать-то одна не потянет...
За столом повисла тишина. Соседка Клавдия Захаровна поперхнулась компотом. Я замерла с полотенцем в руках.
— Ты о чём, сынок? — тихо спросила я.
Павлик поднял на меня мутный взгляд.
— Да о жизни, мам. О жизни. У меня ж бизнес опять прогорел. Поставки накрылись. Долгов — выше крыши. Коллекторы звонят. Я думал, батя ещё поработает, он же крепкий был, хотел у него тысяч сто перехватить на месяц... А теперь что?
Он опрокинул рюмку, не закусывая.
Меня словно кипятком ошпарили. Отец ещё в земле не остыл, а он про деньги. Про сто тысяч. У Степана на книжке всего двести «гробовых» лежало.
— Паша, побойся Бога, — вступилась баба Нюра. — Мать отца схоронила, а ты её трясёшь.
— Я не трясу! — взвился сын, ударив кулаком по столу. Вилки звякнули. — Я констатирую факт! Нам жить не на что! Ленке сапоги нужны, у детей куртки малы! Мы, может, вообще по миру пойдём! Вам-то хорошо, у вас пенсия, квартира, льготы! А мы молодые, нам крутиться надо!
Ленка сидела, опустив глаза. Она жевала пирожок, делая вид, что её это не касается. Но я заметила одну деталь. Когда она потянулась за салфеткой, рукав её свитера задрался. На запястье сверкнул браслет. Тонкий, золотой, с камушками.
Я моргнула. Ленка всегда жаловалась, что носит бижутерию с рынка. «На золото денег нет, Антонина Петровна, это для богатых». Откуда браслет? Подарок? От кого? От моего нищего сына, у которого нет денег на ботинки?
— Ладно, мам, прости, — Павлик резко сменил тон, заметив мой взгляд. — Нервы. Сам понимаешь. Стресс.
Он налил себе ещё.
Вечером, когда гости разошлись, а Павлик с Ленкой уехали (сын был слишком пьян, машину вела невестка, которая, к моему удивлению, лихо вырулила со двора, хотя раньше говорила, что боится руля как огня), я осталась одна в тихой квартире.
Тишина давила на уши. Я прошла в спальню. Шкаф был приоткрыт — я в спешке искала ему галстук и забыла закрыть дверцу. На вешалке одиноко болталась его старая рабочая ветровка. Потёртая на локтях, насквозь пропитанная запахом заводского цеха — той самой въедливой смесью калёного железа, технического масла и дешёвого табака «Прима», который он курил тайком от меня.
Тот парадный пиджак с орденскими планками ушел вместе с ним в землю. А здесь осталось только это — его настоящая, живая оболочка. Я сняла ветровку с плечиков, прижала к лицу грубую ткань. Она всё ещё хранила запах его шеи, смешанный с запахом мазута.
— Стёпа... — выдохнула я.
Слёзы текли ручьём, но сквозь горе пробивалась какая-то тревожная мысль. Что-то не складывалось. Браслет Ленки. Дорогой джип на кладбище. Странная уверенность невестки за рулём. И слова Павлика про «бизнес», который прогорает у него стабильно раз в полгода, когда у нас накапливалась пенсия.
Я машинально сунула руку в карман ветровки. Просто так, по привычке — проверить, не оставил ли он там зажигалку, которую вечно терял. Пальцы нащупали что-то твёрдое и холодное.
Это была не зажигалка. Это был ключ. Маленький, плоский, с номером. И сложенная вчетверо бумажка, засунутая в глубину кармана, видимо, чтобы я не нашла при стирке.
***
На бумажке почерком Степана было написано: «Гаражный кооператив "Север", бокс 114. Если со мной что случится — открой. Пашке не говори».
Я села на кровать, вертя ключ в руках. Гараж? У нас никогда не было гаража. Степан продал «Москвич» ещё в девяносто восьмом, когда Павлик поступал в институт, и мы платили взятку декану. С тех пор муж ездил на трамвае. Зачем ему гараж? И почему «Пашке не говори»?
Сон как рукой сняло. Я оделась, накинула пальто и вышла в ночь.
Кооператив «Север» был недалеко, в двух кварталах. Сторож, сонный дед в тулупе, сначала не хотел пускать, но увидев мои красные глаза и пятисотку, махнул рукой.
— 114-й в третьем ряду, справа. Только света там нет, пробки выбило.
Я шла по хрустящему снегу, освещая путь фонариком телефона. Ряд 110, 112... Вот он. 114. Железные ворота, выкрашенные свежей синей краской. Замок выглядел внушительно, но ключ вошёл как в масло.
Я с натугой потянула створку. Она скрипнула, открывая чёрный зев бокса. Пахнуло пылью, бензином и... дорогим парфюмом?
Я посветила внутрь.
Гараж был не пуст. Но там не было машины. Там был склад.
Вдоль стен стояли стеллажи, до потолка забитые коробками. Я подошла ближе, коснулась глянцевого картона.
Коробки из-под техники. Огромная упаковка от телевизора «Samsung» диагональю во всю стену. Коробка от робота-пылесоса последней модели. От кофемашины за сто тысяч. От элитного увлажнителя воздуха.
Я потянула одну коробку на себя. Она оказалась лёгкой, невесомой. Пустой.
Я перевернула её. На боку белел транспортный ярлык службы доставки.
«Получатель: Смирнов Павел Степанович. Адрес доставки: ЖК "Золотые ключи", ул. Лесная, д. 5, кв. 48».
В центре, на старом верстаке, расчищенном от этого картонного кладбища лжи, лежала папка. Толстая, канцелярская папка с надписью «ДОСЬЕ».
Я открыла её. Сверху лежал листок с расчётами. Цифры, даты, суммы.
«Январь: Паше на ремонт — 50 000. Февраль: Паше на лечение зубов — 30 000. Март: Внукам на лагерь — 40 000...»
Это был наш бюджет. Степан педантично записывал всё, что мы отдавали сыну. Но под каждой записью была другая, сделанная красной ручкой.
«Реальные траты Павла: Ресторан "Прага" — 15 000. Покупка айфона жене — 80 000. Турция, отель 5 звёзд — 150 000».
У меня потемнело в глазах. Я перелистнула страницу. Там были фотографии.
Вот Павлик выходит из того самого черного джипа, который я видела на кладбище. Он в дорогом пальто, смеётся, обнимает какую-то девицу (не Ленку!).
Вот Ленка в шубе, которую я видела только в журналах, садится в этот же джип с пакетами из ЦУМа.
Вот мои внуки, которых я жалела, потому что они «донашивают вещи за соседскими детьми», стоят на фоне пальм в брендовых футболках.
И в конце — выписка из реестра недвижимости.
«Собственник: Смирнов Павел Степанович. Объект: трёхкомнатная квартира, элитный ЖК "Золотые ключи", 120 кв.м.».
Мы живем в двушке-хрущёвке с текущими трубами. А мой «нищий» сын, которому мы со Степой отправляли деньги на проездной, живет в элитном комплексе.
Но самое страшное было не это. Самое страшное лежало на дне папки. Флешка. И записка Степана.
«Тоня, если ты это читаешь, значит, меня нет. Я узнал это полгода назад. Нанял человека проследить, куда уходят наши деньги. Я хотел ему морду набить, хотел тебе рассказать, но сердце прихватило первый раз. Пожалел тебя. Думал, сам с ним разберусь. Заставлю вернуть всё. Не успел. Прости меня, старого дурака. Посмотри видео».
***
Я вернулась домой, не чувствуя ног. Как добралась — не помню. Руки тряслись так, что я три раза роняла флешку, пытаясь вставить её в старенький ноутбук, который нам отдал Павлик («Мам, он глючит, но вам пасьянс раскладывать пойдёт, а я себе новый в кредит взял»). Теперь я понимала, какой это был «кредит».
На флешке было несколько видеофайлов. Я открыла первый.
Дата: месяц назад. Кафе в центре города. Съемка скрытой камерой, видимо, тот человек, которого нанял Степа, снимал из-за соседнего столика.
В кадре — мой Павлик. Он сидит в расстёгнутой рубашке, вальяжный, сытый. Перед ним — тарелка с чем-то изысканным, бокал вина. Напротив — Ленка и какой-то мужик, толстый, лысый.
— Ну что, Пашка, развел предков? — гогочет лысый. — Купил-таки «крузак»?
Павлик усмехается, крутит в руках бокал.
— А то! Батя вчера пятнашку перевёл, типа «на лекарства». Я ему наплёл, что у меня грыжа вылезла, операция нужна. Старики верят всему. Они ж советские, доверчивые, как дети. «Сыночек, сыночек, на тебе последнее». Лохи.
— Ну ты даешь, — хихикает Ленка, накалывая креветку на вилку. — А если по совести не жалко?
— Какой совести, Лен? — Павлик кривит губы. — Они своё пожили. Им деньги зачем? В гроб не заберут. А нам жить надо сейчас. Красиво жить. Я что, виноват, что батя всю жизнь на заводе горбатился и ничего не нажил? Пусть теперь искупает вину перед сыном. Я — их инвестиционный проект.
Он рассмеялся. Громко, противно. Так смеются гиены.
— Слушай, а если узнают? — спросил лысый.
— Да кто узнает? — махнул рукой сын. — Они дальше своего двора не ходят. Интернет для них — тёмный лес. Я им плачусь, что бизнес стоит, кризис, санкции. Они ещё и жалеют, супчики в банках передают. Кстати, супчики вкусные, экономия на обедах.
Вся компания заржала.
Я захлопнула ноутбук. Меня рвало. Физически, по-настоящему. Я побежала в ванную, и меня выворачивало наизнанку полчаса, пока не вышли все слёзы и вся жалость.
Я умылась ледяной водой. Из зеркала на меня смотрела страшная женщина. Седая, с чёрными кругами под глазами, но с таким взглядом, которого я сама у себя никогда не видела. Взглядом волчицы, у которой украли волчат.
Нет, не волчат. Волчицы, которую загрыз собственный волчонок.
— Лохи, значит... — прошептала я. — Инвестиционный проект... Супчики...
Я вспомнила, как Степа отказался от покупки новых зимних сапог, потому что «Пашке нужнее, у него зуб болит». Степа ходил в ботинках, подклеенных изолентой. А Павлик в это время жрал креветки и называл отца лохом.
Ярость была холодной, расчётливой. Она высушила слёзы. Я прошла на кухню, налила себе водки — той, что осталась с поминок. Выпила залпом.
— Ну что, сынок, — сказала я в пустоту. — Будет тебе бизнес. Будет тебе кризис.
***
Утром позвонил Павлик.
— Мам, ты как? Мы с Ленкой заедем к обеду, надо поговорить насчёт квартиры.
— Насчёт какой квартиры? — спросила я слабым, дрожащим голосом. Голосом сломленной горем старухи. Я умела играть. В школьном театре я когда-то была звездой.
— Ну как... Папиной доли. И вообще. Надо будет вступать в наследство, оформлять всё. Ты же старенькая, тебе сложно будет с бумажками возиться. Мы поможем. Оформим дарственную на меня, чтобы налоги не платить потом, я всё узнавал. Тебе так спокойнее будет, я буду за коммуналку платить...
— Конечно, сынок, — прохрипела я. — Приезжай. Я ничего не понимаю в этих бумажках. Ты же у меня умный, бизнесмен.
— Вот и хорошо, мамуль. Жди. Блинчиков напеки, а? С творогом.
— Напеку, родной.
Я положила трубку. Блинчиков. С творогом.
Я пошла на кухню. Но не за мукой. Я достала телефон и набрала номер, который был записан у Степы в записной книжке под именем «Аркадий Юрист». Это был его старый друг, ещё со школьной скамьи, очень серьёзный человек.
— Аркаша, это Тоня. Степа умер.
— Знаю, Тонечка, соболезную. Не мог приехать, в командировке был. Как ты?
— Аркаша, мне нужна твоя помощь. Степа оставил мне кое-какие документы. И видео. Мне нужно наказать одного человека. По закону. И не только.
— Кого?
— Сына.
Пауза на том конце провода длилась секунду.
— Я понял. Подъезжай ко мне в офис через час. Бери всё, что есть.
...
К обеду я вернулась домой. Павлик и Ленка уже топтались у двери.
— Мам, ну ты где ходишь? Мы замёрзли! — возмутился сын.
Он был в том же кургузом пальтишке, но я заметила, что под ним выглядывает воротник дорогого джемпера.
— В аптеку ходила, сынок, сердце прихватило, — я открыла дверь.
Мы сели на кухне. Блинов я не напекла. На столе стояла только пустая вазочка.
— А где блины? — разочарованно протянул Павлик.
— Муки не было, денег нет, — развела я руками. — Ты же сам знаешь, всё на похороны ушло.
— Ну мам... Ладно. Давай к делу. Вот документы, нотариус знакомый уже подготовил черновик. Ты подписываешь отказ от своей доли в пользу меня, и дарственную на свою долю. И мы сразу начинаем делать тут ремонт, продаем эту халупу, покупаем тебе домик в деревне, свежий воздух, природа...
— Домик в деревне? — переспросила я. — А сами куда?
— А мы деньги вложим в дело. Чтобы проценты капали. Тебе же помогать надо.
Я смотрела на него. На его бегающие глазки, на пухлые щёки, которые он наел на наших деньгах.
— Паша, а как твой бизнес?
— Ой, всё плохо, мам. Банкротство на носу. Если сейчас денег не найду, посадят.
— Посадят? — я сделала испуганное лицо. — Ой, горе-то какое!
— Да, мам. Так что подписывай, спасай сына.
Я взяла ручку. Рука моя дрожала. Павлик подался вперёд, хищно глядя на бумагу. Ленка перестала жевать жвачку.
Я поднесла ручку к листу... и с размаху воткнула её в стол.
Дешёвый пластиковый корпус с сухим треском переломился в моих пальцах. Острый обломок пропорол бумагу.
— Мам, ты чего? — отпрянул сын.
— А того, — сказала я своим нормальным, твёрдым голосом. — Что спектакль окончен, Павел Степанович.
***
Я достала из-под стола ноутбук и развернула его экраном к ним.
— Кино будем смотреть? Или сразу расскажешь, сколько лет ты нас уже за нос водишь? Год? Три? Пять?
Павлик побледнел. Ленка взвизгнула, увидев на экране кадр из ресторана.
— Откуда это... Мам, это монтаж! Это нейросети! Ты не так поняла!
— Заткнись, — тихо сказала я. — Просто заткнись. Я была у нотариуса сегодня. И у юриста. И в банке.
Я бросила на стол папку из гаража.
— Я знаю про квартиру в «Золотых ключах». Знаю про джип. Знаю про счета в офшорах, которые ты открыл на имя Ленкиной матери. Степа всё знал. Он собирал это полгода. И он оставил завещание.
— Завещание? — прохрипел сын. — Какое завещание? Квартира приватизирована на двоих, на тебя и на него! Я наследник первой очереди!
— Был, — кивнула я. — Но отец оставил завещание на всё своё имущество. И знаешь, кому?
— Кому? — у Павлика тряслись губы.
— Фонду помощи бездомным животным. «Дружок».
Лицо сына перекосило.
— Ты шутишь? Вы с ума сошли, старые маразматики? Каким собакам?! Это моё! Я сын!
— Ты не сын, — отрезала я. — Сын не называет отца лохом. Сын не жрёт лобстеров, пока мать штопает колготки. Ты — паразит. Глист.
— Я в суд подам! Я оспорю! Он был невменяем!
— Попробуй, — я усмехнулась. — У меня есть видеозаписи, где ты хвастаешься, как обманываешь нас. Это мошенничество, Паша. Статья 159 УК РФ. В особо крупном размере. Аркадий сказал, что этого хватит, чтобы ты присел лет на пять. Или мы договариваемся по-хорошему.
Павлик осел на табурет. Спесь слетела с него, как шелуха.
— Что ты хочешь?
— Ты сейчас пишешь отказ от наследства. Полный. И возвращаешь мне всё, что вытянул из нас за последние три года. По записям отца — это 4 миллиона рублей.
— У меня нет таких денег кэшем! Всё в активах!
— Продавай джип. Продавай часы. Мне плевать. Срок — неделя. Не вернёшь — видео пойдёт в полицию и в налоговую. А налоговая очень заинтересуется, откуда у безработного банкрота элитная недвижимость.
Ленка заплакала.
— Антонина Петровна, не губите! У нас дети!
— А мой ребёнок, которого я растила, умер. А передо мной сидит чужой, жадный мужик. Вон отсюда. Оба.
***
Прошел год.
Я сижу на веранде своего нового домика. Нет, не того, что обещал сын. Я продала нашу квартиру в городе — слишком много там было теней. Купила небольшой коттедж в пригороде, завела кур, собаку.
Павлик деньги вернул. Продал джип, занял у кого-то. От наследства отказался. Мы не общаемся. Я знаю через знакомых, что Ленка от него ушла, как только у него начались реальные проблемы с налоговой (я всё-таки шепнула Аркадию пару слов, уж больно обидно было за «лохов»). Сейчас он живет в какой-то съемной студии, действительно пытается делать бизнес, но уже без родительской подпитки. Говорят, таксует по ночам.
Мне его не жалко. Жалость умерла в тот день, на кухне, когда я увидела, как он смеется над смертью отца.
Я смотрю на фотографию Степы, стоящую на столике.
— Эх, Степа, Степа... — шепчу я. — Что ж ты мне раньше не сказал? Мы бы с тобой хоть на море съездили. Хоть поели бы нормально.
Ветер шелестит листьями яблони. Мне кажется, Степа улыбается с фото.
Я теперь живу за двоих. Я записалась в бассейн. Хожу в театр. Купила себе красное пальто, о котором мечтала в молодости.
Я научилась любить себя. Поздно? Может быть. Но лучше поздно, чем никогда.
Недавно сын звонил. С чужого номера.
— Мам, с днём рождения.
Я помолчала.
— Спасибо.
— Мам, может... может, увидимся? Я внуков привезу. Они скучают.
Я посмотрела на свои руки. Маникюр свежий, кольцо с рубином.
— Нет, Павел. Не надо. Внуки пусть приезжают, когда вырастут. Если сами захотят. А ты... живи как знаешь. У тебя свой "инвестиционный проект", у меня — своя жизнь.
Я нажала отбой и заблокировала номер.
Жестоко? Возможно. Но когда у тебя вырезают раковую опухоль, ты не хранишь её в банке со спиртом. Ты выбрасываешь её и живешь дальше.
Если бы у Антонины не было этой папки с доказательствами, а просто "материнское чутьё", она бы рискнула отказать сыну или побоялась бы остаться на старости лет в одиночестве и всё равно переписала бы квартиру?