— Вы требуете, чтобы мы бросили всё и примчались ухаживать за вами? Мы вам ничего не должны! — голос Алёны в трубке вибрировал от плохо скрываемого раздражения.
Нина Павловна невольно отодвинула телефон от уха. Ей показалось, что даже сквозь динамик она чувствует холод, исходящий от невестки. В горле пересохло, а слова, которые она репетировала всё утро, вдруг рассыпались, как сухой песок.
— Но, Алёна, врач сказал, что операция сложная... — тихо начала Нина Павловна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нельзя будет вставать первые три-четыре дня. Даже воды себе налить не смогу.
— Слушайте, Нина Павловна, — перебила её невестка, и на заднем плане послышался резкий стук каблуков по ламинату. — У Ильи сейчас запуск проекта, он из офиса не вылезает. У меня запись к косметологу, фитнес, и мы вообще-то планировали на выходные уехать за город. Вы взрослый человек, у вас есть руки и ноги. В конце концов, наймите кого-нибудь.
— Нанять? — Нина Павловна посмотрела на свои руки, испещрённые тонкими венами. — На мою пенсию бухгалтера в отставке?
— Ну, значит, экономьте! — отрезала Алёна. — Мы свои деньги зарабатываем тяжёлым трудом, и содержать ещё и вас в наши планы не входит. Илья со мной согласен. Всё, мне некогда, курьер пришёл.
В трубке раздались короткие, равнодушные гудки. Нина Павловна медленно опустила руку. На кухонном столе лежал белый конверт из поликлиники — направление в стационар. Печать на нём казалась зловещим кровавым пятном.
Она обвела взглядом свою маленькую кухню. На подоконнике чахла герань, которую она забыла полить. Старый холодильник «Бирюса» привычно заурчал, словно сочувствуя хозяйке.
Сцена 2
Нина Павловна подошла к окну. За стеклом серый октябрьский дождь нещадно хлестал пожелтевшие листья лип. Ей вспомнился другой октябрь, тридцать лет назад. Тогда тоже шёл дождь, а она стояла у ворот детского сада, прижимая к себе маленького Илюшу.
— Мамочка, почему мы так долго ждём? — спрашивал малыш, шмыгая носом.
— Сейчас, родной, сейчас трамвай приедет, — шептала она, прикрывая его своим старым пальто.
В те годы она работала на трёх работах. Утром — в ЖЭКе, вечером — кассиром в круглосуточном ларьке, а по ночам мыла полы в подъездах. Муж ушёл, едва Илье исполнилось три, оставив после себя только долги за квартиру и пустой холодильник. Она помнила, как кружилась голова от голода, но Илье она всегда покупала самое лучшее: то яблоко, то заморский тогда йогурт, то машинку в яркой коробке.
— Нина, ты себя в гроб вгонишь, — говорила ей тогда соседка баба Шура. — Посмотри на себя, одни глаза остались.
— Ничего, Шура, — отвечала Нина, вытирая пот со лба. — Илюше куртка нужна тёплая на зиму. И на ботинки накопить надо. Он же растёт быстро.
Она отказывала себе во всём. Годами не покупала новой одежды, ходила в стоптанных сапогах. Всю свою нерастраченную любовь, все силы и ресурсы она вкладывала в сына. «Он вырастет, станет человеком, будет мне опорой», — думала она тогда, засыпая на пару часов перед очередной сменой.
И Илья вырос. Стал успешным программистом, купил квартиру в престижном районе, женился на Алёне — дочке какого-то мелкого чиновника. И как-то незаметно мать превратилась для него в досадное напоминание о бедном детстве.
Нина Павловна вздохнула и взяла со стола телефон. Руки слегка подрагивали, когда она набирала номер сына. «Может, он просто не знает? Может, это Алёна всё преувеличила?» — теплилась в душе крохотная надежда.
Сцена 3
— Да, мам, слушаю, — голос Ильи был сухим и деловым.
— Илюша, здравствуй. Ты разговаривал с Алёной? — Нина Павловна присела на табуретку, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Разговаривал. Мам, ну что за детский сад? Тебе же не сто лет. Сходишь в больницу, полежишь, выпишешься. Сейчас медицина на уровне.
— Илья, мне почку будут оперировать. Там реабилитация сложная. Доктор сказал, что нужен присмотр хотя бы в первые дни после выписки. Кто мне суп сварит? Кто за лекарствами сходит?
— Мам, ну честное слово, у меня завал на работе! — в голосе сына прорезалось раздражение. — Ты понимаешь, что такое дедлайн? Если я сейчас всё брошу и поеду к тебе на другой конец города кашу варить, меня просто уволят.
— Неужели за десять лет, что ты работаешь в этой компании, тебе не могут дать три дня отпуска? — тихо спросила она.
— Мам, не начинай. Алёна права, ты всегда преувеличиваешь масштаб трагедии. Помнишь, как ты с дедом поступила? Отправила его в хоспис и даже не навещала толком. А теперь от нас требуешь жертв?
Нина Павловна задохнулась от возмущения.
— Что ты такое говоришь, Илья? Твой дед сам настоял на больнице! У него были боли, которые дома нельзя было купировать. Я к нему каждый день после работы бегала, через весь город! Ты тогда маленький был, не помнишь, как я по ночам плакала в подушку...
— Ну конечно, теперь ты — героиня, а мы — монстры, — хмыкнул Илья. — В общем, мам, давай без обид. Мы тебе ничего не должны. Ты сама выбрала такую жизнь. Переведу тебе вечером пару тысяч на продукты, закажешь доставку. Всё, пока.
В трубке снова воцарилась тишина. Нина Павловна смотрела на экран телефона, пока тот не погас. «Пару тысяч на продукты». Цена всей её жизни, всех её бессонных ночей и мозолей на руках.
Сцена 4
Следующие два дня прошли как в тумане. Нина Павловна почти не ела, только пила пустой чай. Она всё ждала, что Илья перезвонит, извинится, скажет: «Мам, прости, я погорячился, конечно, мы приедем». Но телефон молчал. Только спам-рассылки от магазинов нарушали тишину.
На третий день она встала, подошла к зеркалу в прихожей и долго всматривалась в своё отражение. На неё смотрела бледная женщина с печальными глазами, но в этих глазах вдруг вспыхнул огонёк, которого не было там уже давно. Огонёк праведного гнева.
— Ничего не должны, значит? — прошептала она своему отражению. — Хорошо.
Она достала из шкафа старую папку с документами. Нашла свидетельство о собственности на квартиру. Эту двухкомнатную «сталинку» в хорошем районе она получила ещё в советское время. Квартира стоила немалых денег, и Илья всегда намекал, что после её смерти они с Алёной сделают здесь крутой ремонт под сдачу.
Нина Павловна оделась, аккуратно повязала на шею шарф и вышла из дома.
В офисе частной патронажной службы было тепло и пахло дорогим кофе. За столом сидела миловидная женщина по имени Марина.
— Мне нужен полный уход на две недели после операции, — твёрдо сказала Нина Павловна. — И я хочу, чтобы это был лучший специалист.
— Конечно, — улыбнулась Марина. — Но наши услуги стоят недёшево. Предоплата составляет сорок тысяч рублей.
— Я заплачу, — кивнула Нина Павловна. — Но у меня будет одна просьба.
— Какая же?
— После того как я восстановлюсь, мне понадобится помощь в оформлении дарственной на эту квартиру. Но не на родственников.
Марина удивлённо подняла брови.
— А на кого же, если не секрет?
— На благотворительный фонд помощи матерям-одиночкам, — голос Нины Павловны звучал абсолютно спокойно. — Я сама была такой и знаю, как это тяжело, когда тебе не на кого опереться.
Сцена 5
Операция прошла успешно, хотя Нина Павловна отходила от наркоза тяжело. Когда она открыла глаза в палате, рядом сидела сиделка — тихая, внимательная женщина по имени Елена.
— Попейте водички, Нина Павловна, — ласково сказала она, поднося соломинку к её губам. — Врач сказал, всё прошло штатно. Вы молодец.
За неделю, проведённую в больнице, Илья не позвонил ни разу. Алёна прислала короткую смс: «Надеемся, у вас всё хорошо. Мы уехали в Сочи на неделю, там связь плохая».
Нина Павловна только усмехнулась, прочитав сообщение. Она больше не чувствовала боли в груди при мысли о сыне. Там выросла ледяная стена, надёжно защищающая её сердце от его равнодушия.
Дома Елена окружила её такой заботой, какой Нина не видела десятилетиями. В квартире всегда пахло свежим бульоном, постель была идеально чистой, а по вечерам они подолгу разговаривали.
— Вы знаете, Елена, — сказала как-то Нина Павловна, сидя в кресле у окна. — Я ведь всю жизнь думала, что семья — это кровь. Что дети — это твоя страховка от одиночества. А оказалось, что чужой человек может стать ближе родного сына, если ты ему просто... платишь.
— Дело не только в деньгах, Нина Павловна, — вздохнула Елена. — Просто некоторые люди рождаются с дырой в сердце вместо совести. И никакое воспитание это не исправит.
— Вы правы. Я долго винила себя, думала, что не так его воспитала. Слишком баловала, слишком много на себя брала. А теперь поняла — он просто такой человек. И я не обязана больше приносить себя в жертву этому человеку.
Через две недели, когда Нина Павловна уже могла самостоятельно выходить на прогулку, она снова посетила нотариуса. Дарственная была подписана. Теперь её уютная «сталинка» после её ухода должна была стать убежищем для тех, кому в этой жизни пришлось так же несладко, как ей когда-то.
Сцена 6
Прошло полгода. Нина Павловна заметно посвежела, начала ходить в бассейн и даже записалась на курсы ландшафтного дизайна — старая мечта, на которую вечно не хватало времени и денег.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял Илья. Выглядел он неважно: помятый костюм, мешки под глазами.
— Мам, привет, — он попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Можно зайти?
— Здравствуй, Илья. Заходи, раз пришёл, — Нина Павловна отступила в сторону, пропуская его в коридор.
Сын прошёл на кухню, сел на своё привычное место.
— Мам, тут такое дело... В общем, у нас с Алёной проблемы. Фирма обанкротилась, мне зарплату за три месяца задолжали. А у нас ипотека за ту квартиру, которую мы в Сочи взяли... В общем, банк грозит коллекторами.
Нина Павловна молча наливала чай. Она знала, к чему клонит сын.
— Мам, мы подумали... Ты же одна в такой большой квартире. Давай мы её продадим, погасим наши долги, а тебе купим хорошую «однушку» в Подмосковье? Там воздух свежий, природа. Алёна даже согласна раз в месяц тебя навещать.
Нина Павловна медленно поставила чашку перед сыном.
— Илья, ты, кажется, забыл, что вы мне ничего не должны, — её голос был ровным и холодным. — А раз вы мне ничего не должны, то и я вам ничем не обязана.
— Мам, ты чего? Мы же семья! — вскрикнул Илья, вскакивая со стула. — Неужели ты позволишь родному сыну пойти по миру?
— Твоя семья — это Алёна и твой фитнес-тренер, — отрезала она. — А я для вас была лишь удобным ресурсом. Ресурс исчерпан, Илья. Квартира мне больше не принадлежит.
Сын замер, его лицо начало медленно наливаться краской.
— Как это — не принадлежит? Ты что, её продала? Кому? Когда?
— Я подарила её благотворительному фонду, — спокойно ответила Нина Павловна. — С правом пожизненного проживания, разумеется. Так что продать или заложить её у тебя не получится ни сейчас, ни потом.
— Ты с ума сошла! — заорал Илья, теряя самообладание. — Это же моё наследство! Ты не имела права! Мы подадим в суд, мы докажем, что ты была не в себе после операции!
— Попробуй, — улыбнулась Нина Павловна. — Нотариус зафиксировал мою полную дееспособность. И знаешь, что самое интересное? В тот день, когда ты сказал, что мне ничего не должен, я впервые почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от тебя, от твоей неблагодарности и от вечного чувства вины.
Илья смотрел на неё, и в его глазах читалась не ярость, а настоящий, животный страх. Он вдруг понял, что та маленькая, безответная женщина, которая всегда была готова подставить плечо, исчезла навсегда. На её месте стояла незнакомка, которой больше нельзя было манипулировать.
— Уходи, Илья, — тихо сказала она. — Мне пора на занятия. И не забудь передать Алёне, что её советы по экономии мне очень пригодились. Я сэкономила на вас целую квартиру.
Сын вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью. Нина Павловна постояла в тишине, прислушиваясь к звукам уходящих шагов на лестничной клетке. Потом она подошла к окну.
Дождя не было. Светило яркое весеннее солнце, и на ветках лип уже набухали первые почки. Жизнь продолжалась — и впервые за многие годы эта жизнь принадлежала только ей одной. Она взяла лейку и подошла к герани на подоконнике. Цветок, казавшийся безнадёжным, вдруг выпустил маленький зелёный росток.
— Ничего, прорвёмся, — прошептала она, аккуратно поливая землю. — Теперь-то уж точно всё будет хорошо.
Она чувствовала невероятную легкость. Словно тяжелый рюкзак, который она тащила тридцать лет, наконец-то свалился с ее плеч. Впереди был целый день, полный ее собственных дел, ее собственных желаний и ее собственного, честно заслуженного покоя.