Фартук висел на крючке у двери. Белый, с вышитыми маками. Я смотрела на него уже минуту, может две. Руки не двигались.
За спиной шумел холодильник свекрови — старый, с дребезжащей дверцей. На столе лежали пакеты с продуктами. Мясо для холодца. Овощи для салатов.
Я знала эту кухню наизусть. Каждую кастрюлю, каждую трещину на плитке. Двенадцать лет — каждый праздник, каждый день рождения, каждые поминки.
А сейчас стояла и не могла заставить себя надеть этот фартук.
---
Звонок был в пятницу вечером. Я резала лук для ужина, когда экран телефона высветил «Галина Петровна».
— Верочка, — голос свекрови звучал как обычно, без приветствия. — Завтра тёте Зине семьдесят лет. Придут все. Человек двадцать.
Я положила нож. Лук щипал глаза, но я не двигалась.
— Галина Петровна, это завтра.
— И что? Ты же не работаешь в субботу.
Не работаю. Верно. В субботу я планировала спать до девяти. Потом читать. Потом просто сидеть на балконе с кофе.
— Я приеду утром, — свекровь не спрашивала. — Продукты куплю сама. Тебе только приготовить и накрыть.
Только приготовить. На двадцать человек. Холодец, который варится шесть часов. Три салата. Горячее. Пироги. Нарезки.
— Галина Петровна...
— Верочка, мы так всегда делаем, — голос стал чуть жёстче. — Андрюша приедет тебе помочь. Ну всё, до завтра.
Гудки.
Я стояла с телефоном в руке. Лук на доске темнел. За окном гудела машина, потом стихла.
Мы так всегда делаем.
Двенадцать лет. Сто сорок четыре месяца. Я не считала праздники. Боялась сбиться со счёта.
---
Андрей пришёл в девять. Бросил куртку на вешалку, широкие плечи обмякли. Залысина на висках блестела — он всегда потел, когда нервничал.
— Мать звонила, — сказал он, не глядя на меня.
— Знаю.
Он открыл холодильник, взял кефир. Пил прямо из бутылки, смотрел в стену.
— Она уже купила продукты. Пятнадцать тысяч потратила.
Я молчала.
— Вер, это один день. Тётя Зина старая, может, последняя годовщина. Мать расстроится, если...
— Если что?
Он поставил бутылку на стол. Крышка осталась в руке, он крутил её пальцами.
— Если откажешь.
— Андрей, — я села на табуретку, колени подогнулись сами. — Я устала.
— Я понимаю.
— Нет. Не понимаешь. Я устала готовить на двадцать человек каждые два месяца. Я устала приезжать в семь утра и уезжать в полночь. Я устала мыть посуду, пока твоя мать сидит с гостями. Я устала, Андрей. Физически. Морально. Везде.
Он молчал. Крышка хрустнула в пальцах.
— Давай не сейчас, — сказал тихо. — Завтра разберёмся.
Я смотрела на него. На широкие плечи, на руки, которые держали меня когда-то так крепко. Сейчас эти руки крутили пластиковую крышку и не могли поднять глаза.
— Завтра, — повторила я.
Он кивнул и ушёл в комнату.
---
Утром я ехала к свекрови на автобусе. За окном мелькали дома, деревья, люди с собаками. Обычная суббота. Кто-то шёл в парк. Кто-то пил кофе в кафе.
Я ехала готовить холодец.
В сумке лежал блокнот со списком. Я составила его ночью, когда не могла уснуть. Порядок блюд. Время приготовления. Что сначала, что потом.
Автобус остановился. Я вышла.
Дом свекрови стоял за поворотом — пятиэтажка из серого кирпича, третий подъезд. Я знала этот путь с закрытыми глазами. Двадцать три шага от остановки до двери. двадцать ступенек до квартиры.
Дверь была открыта. Галина Петровна ждала.
— Опаздываешь.
На часах было восемь утра. Я приехала вовремя.
Свекровь стояла в коридоре, массивные перстни поблёскивали по-простому. Крашеные рыжие волосы уложены в высокую причёску. Она была уже одета — чёрное платье, бусы.
— Продукты на кухне. Фартук на крючке. Я пошла к Зине, поможешь с сервировкой.
— Галина Петровна...
Она уже надевала туфли.
— Что?
— Вы... не останетесь помочь?
Свекровь посмотрела на меня так, будто я сказала что-то непристойное.
— Верочка, у меня гости. Я хозяйка праздника. Андрюша приедет к двум, поможет столы расставить.
Она взяла сумку и вышла.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
---
Кухня пахла сырым мясом. На столе — гора продуктов. Я насчитала четыре кило говядины, свиные ножки для холодца, мешок картошки, три кочана капусты.
Двадцать человек.
Я подошла к крючку. Фартук висел там же, где всегда. Белый, с вышитыми маками. Края потёрлись за годы.
Я помнила, как надела его первый раз. Свадьба была в июне, а в августе — день рождения свекрови. Андрей сказал: «Мама любит холодец, порадуй её». Я хотела порадовать. Хотела стать частью семьи.
Первый год я старалась. Второй — привыкла. Третий — смирилась.
К шестому году я перестала спрашивать, нужна ли помощь. Знала ответ. Помощь нужна была только от меня.
Сейчас стояла перед этим фартуком и чувствовала, как что-то давит изнутри. Не слёзы. Что-то другое. Тяжёлое, горячее.
Я двенадцать лет не пропустила ни одного праздника.
Двенадцать лет стояла у этой плиты.
Двенадцать лет мыла эту посуду, пока гости уходили с полными сумками еды, которую я готовила.
И ни разу, ни разу, никто не сказал спасибо.
Руки сжались сами. Тонкие запястья побелели.
Я не надела фартук.
---
Позвонила Галина Петровна через час.
— Ты начала холодец? — голос нетерпеливый, за ней слышался женский смех.
— Нет.
Пауза.
— Что значит нет?
— Я не буду готовить.
Тишина в трубке длилась секунды три. Потом — резкий вдох.
— Верочка, ты себя хорошо чувствуешь?
— Хорошо.
— Тогда я не понимаю. Продукты куплены. Гости придут в четыре. Что ты имеешь ввиду, что — не буду?
Я сидела на табуретке у окна. За стеклом ходили люди. Кто-то нёс торт. Кто-то выгуливал собаку.
— Я имею ввиду то, что сказала. Не буду. Ни сегодня, ни в следующий раз.
— Да как ты смеешь...
— Галина Петровна, — голос у меня был ровный, я сама удивилась. — Я двенадцать лет готовила на каждый ваш праздник. Двенадцать лет приезжала, пока вы сидели с гостями. Двенадцать лет мыла посуду. Хватит.
— Верочка, мы семья. Так принято.
— Принято — это когда все помогают. Не когда один человек работает, а остальные празднуют.
— Ты мне не указывай, как надо! — голос свекрови сорвался на визг. — Я сыну позвоню!
— Звоните.
Гудки.
---
Андрей приехал через полчаса. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда, как шаги затопали по лестнице. Он вошёл без стука.
— Вер, мать в истерике. Что ты ей сказала?
Он стоял в дверях кухни, плечи напряжены. Я не встала.
— Правду.
— Какую правду? Тётя Зина ждёт. Люди придут. Еды нет.
— Закажите в ресторане.
Он моргнул. Потом ещё раз.
— Что?
— Закажите. Доставка. Ресторан «Берёзка» на углу делает банкеты. Или суши. Или пиццу. Что угодно.
Андрей смотрел на меня так, будто я говорила на другом языке.
— Вер, это же круглая дата. Домашняя еда...
— Тогда пусть готовит тот, кто хочет домашнюю еду. Не я.
Он молчал. Я видела, как он пытается найти слова. Как ищет аргументы, которые работали раньше.
Но "раньше" закончилось.
— Мать сказала, что ты её унизила.
— А она меня? — я встала. — Двенадцать лет, Андрей. Постоянно. Я приезжаю, готовлю, убираю. Она сидит. Вы все сидите. И считаете это нормой. Это не норма. Это эксплуатация.
— Вер...
— Нет. — Я покачала головой. — Я сказала нет. Впервые за двенадцать лет. И сейчас мне страшно. Руки трясутся. Но я не передумаю.
Андрей стоял. По лбу катилась капля пота. Он опустил глаза на пол, потом поднял их на меня.
— Мать не простит.
— Знаю.
— Она будет звонить. Кричать. Плакать.
— Знаю.
— И что нам делать?
Я посмотрела на него. На человека, с которым прожила двенадцать лет. Который ни разу не встал между мной и своей матерью.
— Тебе решать. А я еду домой.
---
Он поехал со мной.
Не сразу. Сначала стоял в коридоре, слушал звонки матери. Потом выключил телефон.
— Поехали, — сказал тихо.
В автобусе мы молчали. За окном мелькали те же дома, те же деревья. Но что-то изменилось.
Или нет. Изменилась я.
Андрей взял меня за руку где-то между третьей и четвёртой остановкой. Ладонь была тёплой, влажной.
— Я должен был раньше, — сказал он. — Должен был сказать ей.
— Почему не сказал?
Он смотрел в окно.
— Боялся.
— Чего?
— Что она перестанет меня любить.
Я повернулась к нему. Мужчина сорока лет. Широкие плечи, крепкие руки. И страх пятилетнего мальчика в глазах.
— Она твоя мать. Не перестанет.
— А вдруг?
— Тогда это её выбор. Не твой.
Автобус качнулся на повороте. Андрей сжал мою руку крепче.
— Прости, — сказал он. — За эти годы. За то, что не замечал.
— Замечал. Просто молчал.
— Да. Это хуже.
Мы доехали до нашей остановки. Вышли.
Дома было тихо. Телефон Андрея молчал — он так и не включил его.
Я села на диван, ноги гудели, хотя я не стояла у плиты ни минуты. Усталость была другой. Не физической. Глубже.
Андрей принёс чай. Сел рядом.
— Она позвонит завтра, — сказал он.
— Знаю.
— И будет кричать.
— Наверное.
— Что ты ей скажешь?
Я отпила чай. Горячий, чуть сладкий.
— То же самое. Нет.
---
Сейчас воскресенье. Утро.
Я сижу на балконе с кофе. Тем самым, который планировала выпить вчера.
Галина Петровна позвонила трижды. Я не ответила. Андрей поговорил с ней сам. Разговор был короткий. Я слышала только его голос: «Мам, хватит. Нет — внушительное нет».
Потом он вышел на балкон, сел рядом.
— Она сказала, что я предатель, — сообщил спокойно.
— Тяжело?
— Да. — Он помолчал. — Но терпимо.
Мы сидели молча. Внизу шёл мужчина с собакой. Ребёнок катался на самокате.
Я не знаю, что будет дальше. Простит ли свекровь. Изменятся ли отношения. Перестанет ли Андрей бояться.
Но сейчас — сейчас я сидела на своём балконе, пила свой кофе. И впервые за двенадцать лет субботнее утро принадлежало мне.
Фартук с маками остался там, на крючке. Может, его кто-нибудь наденет.
Но не я.
Больше — не я.
---
Кто прав в этой истории?
👍 — Вера молодец, давно пора было!
👎 — Могла бы и потерпеть ради семьи
Напишите в комментариях, была ли у вас похожая ситуация. Подписывайтесь — здесь истории о том, как женщины учатся говорить «нет».