Квартира пахла старой пудрой, сушеной мятой и тем специфическим, едва уловимым ароматом «завтрашнего дня», который бывает только у одиноких стариков, привыкших жить в режиме вечного ожидания. Вера Ивановна сидела на краю кровати, глядя на пустую жестяную коробку из-под печенья «Юбилейное». В этой коробке, завернутые в чистый носовой платок, лежали десять лет её жизни. Десять лет экономии на твороге, отказа от новых сапог и привычки выключать свет, едва выходя из комнаты.
Сто тысяч рублей. Для кого-то — цена подержанного авто или пара походов в ресторан, для неё — гарантия того, что её последний путь не станет обузой для единственной дочери.
Дверь в прихожую распахнулась с грохотом, несвойственным этому тихому дому. Вера Ивановна вздрогнула. В комнату влетела Люда. От неё пахло морозом, дорогим парфюмом и чем-то еще — хищным, триумфальным. В руках она бережно, словно младенца, несла огромный чехол из плотного полиэтилена.
— Люда, — голос матери дрогнул, — где деньги из комода? Там же «гробовые» лежали...
Люда даже не обернулась. Она с наслаждением расстегнула молнию чехла, и по комнате разлилось мягкое сияние черного меха. Это была норка. Густая, тяжелая, переливающаяся под тусклой лампочкой Ильича так, словно в ворс вшили миллионы микроскопических бриллиантов.
— Мам, ну какие «гробовые»? — Люда наконец посмотрела на мать, и в её глазах не было ни капли раскаяния, только лихорадочный блеск. — Ты еще сто лет проживешь, я же вижу. Ты у меня кремень! А я сегодня мимо «Снежной королевы» шла, а там — ликвидация коллекции. Скидка пятьдесят процентов! Ты понимаешь? Такое бывает раз в жизни.
— Люда, это же были последние... — Вера Ивановна поднялась, опираясь на спинку кровати. Её руки мелко дрожали. — Я их по копеечке собирала. Чтобы всё по-людски было. Чтобы ограда, чтобы место рядом с папой...
— Ой, мам, ну не начинай свою волынку! — Люда накинула шубу на плечи. Она закружилась перед старым зеркалом, которое в ответ на такую красоту лишь жалобно звякнуло трещиной в углу. — Посмотри, как мех переливается! Я в ней как королева. У нас в офисе у Светки есть норка, но куцая, серая, как дохлая кошка. А это — статус! Это жизнь! Тебе всё равно скоро помирать, ну согласись, зачем покойнику деньги? А мне еще жить и красоваться. Мне тридцать пять, у меня личная жизнь на нуле, потому что я одета как библиотекарша!
Слова дочери ударили Веру Ивановну под дых сильнее, чем сам факт кражи. «Тебе всё равно помирать». Фраза повисла в воздухе, смешиваясь с запахом нафталина.
— Доченька, — тихо произнесла мать, — а если я завтра умру? Меня что, в простыне хоронить будут? Без гроба, в общей яме?
Люда раздраженно дернула плечом, поправляя роскошный воротник. Мех ласкал её щеки, и это ощущение было для неё сейчас реальнее, чем бледное лицо матери.
— Ой, мам, не парься. Государство похоронит бесплатно, есть же социальные программы. Гроб из некрашеной сосны, автобус... Какая тебе разница будет, в чем лежать? А мне в этой шубе, может, судьба улыбнется. Может, я человека встречу достойного. Ты же хочешь мне счастья?
Вера Ивановна смотрела на дочь и не узнавала её. Перед ней стояла чужая женщина. Красивая, статная, в дорогом мехе, но абсолютно пустая внутри. Словно вся душа Люды перетекла в эти ворсинки черной норки.
— Счастья... — прошептала Вера Ивановна. — Я всегда хотела тебе счастья, Людочка. Но разве оно на ворованных деньгах строится? Разве можно на чужой смерти в рай въехать?
— Это не воровство, это перераспределение ресурсов! — отрезала Люда. — Всё, я опаздываю, у меня свидание. И не смей плакать, а то давление поднимется, опять мне за лекарствами бежать.
Она выпорхнула из квартиры, оставив после себя лишь облако парфюма и ледяной сквозняк.
Вера Ивановна медленно опустилась на пол возле комода. Пустая жестянка из-под печенья казалась ей теперь огромной пропастью, в которую рухнула вся её вера в материнство. Она не злилась. Удивительно, но злости не было. Была лишь странная, звенящая ясность.
Она поняла, что Люда права в одном: ждать смерти больше нельзя. Но не потому, что она близко, а потому, что жизнь в этом доме закончилась сегодня, в пять часов вечера, когда черная норка заменила дочери мать.
Вера Ивановна встала, вытерла сухие глаза и подошла к телефону. Её пальцы уверенно набрали номер, который она хранила в старой записной книжке под буквой «Р».
— Алло, Ритуля? — голос Веры Ивановны звучал на удивление твердо. — Помнишь, ты звала меня в деревню, в ваш пустующий домик? Предложение еще в силе? Да... Нет, ничего не случилось. Просто я решила, что мне тоже хочется «красоваться». Только по-своему.
В ту ночь Вера Ивановна впервые за много лет не считала копейки в уме. Она собирала небольшой чемодан. Старые фотографии, любимая шаль, пара книг. Она уходила не умирать. Она уходила дать дочери то, чего та так жаждала — полную свободу от «старой обузы».
А в это время в модном баре Люда сияла. Мужчины оборачивались, глядя на роскошную женщину в дорогом мехе. Она чувствовала себя победительницей, не зная, что цена этой шубы оказалась гораздо выше стотысячной скидки. Цена была — единственное сердце, которое любило её бескорыстно.
Уходя, Вера Ивановна оставила на кухонном столе записку. Короткую, всего из пяти слов:
«Живи долго, доченька. Шуба греет».
Первые две недели Люда жила в состоянии эйфории. Шуба действовала на неё как легальный наркотик. Стоило накинуть на плечи тяжелое, пахнущее благополучием полотно меха, как походка становилась от бедра, а взгляд — надменным и манящим. Она больше не была «Людочкой из техотдела», которая донашивает пальто с катышками. Теперь она была Людмилой — женщиной, которая знает себе цену.
Материнскую записку она скомкала и выбросила в ведро в тот же вечер.
— Уехала к своей Рите? Ну и скатертью дорожка, — фыркнула Люда, разглядывая себя в зеркале. — Хоть ворчать никто не будет, что я свет в ванной не выключила.
Она была уверена, что мать через три дня вернется. Посидит в своей глуши, замерзнет без городского комфорта, осознает, что без дочерней помощи и таблетку купить некому, и приползет обратно. А пока — свобода.
Однако реальность начала вносить свои коррективы. Выяснилось, что статус «королевы» требует соответствующих декораций. К норке категорически не подходили старые сапоги со стоптанными набойками. Пришлось влезть в кредитную карту и купить итальянские ботильоны на шпильке. К ботильонам понадобилась кожаная сумка, потому что старый рюкзак смотрелся рядом с мехом как насмешка.
На работе эффект был именно таким, на какой она рассчитывала. Светка из бухгалтерии позеленела от зависти, а начальник отдела, Аркадий Петрович, который раньше смотрел сквозь Люду, вдруг начал задерживать взгляд на её талии.
— Прекрасно выглядите, Людмила, — заметил он, придерживая дверь лифта. — Премия была большая? Или… поклонник появился?
— Поклонники — дело наживное, Аркадий Петрович, — загадочно улыбнулась она, чувствуя, как внутри всё поет.
Но за пределами офиса сказка быстро меркла. Дома было холодно и пусто. Вера Ивановна всегда готовила ужин к её приходу. Теперь же в холодильнике поселился «суповой набор» из йогуртов и дешевых сосисок — все свободные деньги уходили на погашение кредита за сапоги и химчистку для шубы (кто же знал, что на черном мехе так видна каждая пылинка?).
Прошел месяц. Мать не звонила. Люда пару раз порывалась набрать номер, но гордость — или страх услышать осуждение — останавливала руку. «Сама уехала, сама и позвонит», — успокаивала она себя.
Начало декабря выдалось аномально холодным. Люда стояла на остановке, кутаясь в свою драгоценную норку. Шпильки скользили по обледенелому асфальту, а ветер предательски задувал под широкий подол. Оказалось, что шуба за сто тысяч — это красиво, но в тридцать градусов мороза она греет гораздо хуже, чем старый пуховик матери, над которым Люда всегда смеялась.
В тот вечер Аркадий Петрович пригласил её в ресторан. Настоящий, с белыми скатертями и официантами в жилетках. Люда чувствовала: вот он, момент истины. Сейчас начнется та самая жизнь, ради которой стоило опустошить жестяную коробку в комоде.
Весь вечер она играла роль светской львицы. Она смеялась, пила дорогое вино и аккуратно поправляла мех, который набросила на спинку стула так, чтобы его видели все. Аркадий Петрович был галантен, рассыпался в комплиментах, но когда принесли счет, он вдруг замялся.
— Людмила, вы знаете… такая неловкая ситуация. Я кошелек в другой куртке оставил. Глупо, правда? Вы не могли бы перехватить? Я завтра в офисе отдам, честное слово.
Внутри у Люды что-то оборвалось. Сумма в чеке была равна её зарплате за неделю. У неё на карте оставались последние копейки до аванса. Но признаться в этом «королеве» было нельзя. С трудом сдерживая дрожь в руках, она расплатилась.
Выйдя из ресторана, она ждала, что он вызовет такси. Но Аркадий Петрович лишь поцеловал ей руку и сказал:
— Мне тут за углом, я пешком пробегусь. А вы дойдете до метро? Тут близко.
Люда стояла на тротуаре, глядя ему вслед. Ветер швырнул ей в лицо горсть колючего снега. Она посмотрела на свои роскошные рукава и вдруг почувствовала тошноту. Мех больше не казался мягким. Он казался тяжелым, как могильная плита.
Вернувшись в пустую квартиру, она первым делом бросилась к телефону. Набрала номер матери.
— Абонент временно недоступен, — ответил холодный механический голос.
Она набрала тетю Риту. Та ответила после долгого ожидания.
— Алло, Люда? Чего звонишь? — голос тетки был сухим и непривычно строгим.
— Тетя Рита, позови маму. Хватит ей там мерзнуть, пусть домой едет. Я… я соскучилась.
— Соскучилась? — Рита горько усмехнулась. — А Вера про тебя ни слова не говорит. Словно и нет у неё дочери. Занята она, Люда. У нас тут в деревне школа старая, крыша потекла, так твоя мать там библиотеку в порядок приводит. Детишкам сказки читает. Расцвела она, понимаешь? Глаза светятся. Говорит, первый раз за тридцать лет дышит полной грудью.
— Какие детишки? Какие сказки? — закричала Люда. — У неё давление! Ей лекарства нужны! У неё денег нет!
— Деньги у неё теперь есть, — отрезала Рита. — Она дом свой в области, что от бабушки остался и стоял заброшенный, продала. Недорого, но на жизнь хватает. И знаешь, что она купила первым делом?
— Что? — сердце Люды замерло.
— Теплый пуховик. Самый обычный, красный. Сказала: «Хочу, чтобы меня издалека видно было, чтобы жизнь яркой была». Так что не ищи её, Люда. Она просила передать, что похороны отменяются. Она жить решила.
Тетя Рита повесила трубку.
Люда медленно сползла по стенке. Она сидела в прихожей, прямо в шубе, на грязном коврике. Перед глазами стояла мать — в красном пуховике, среди деревенских детей, смеющаяся и живая. А она, Люда, сидела в центре города, в мехах стоимостью в целое состояние, и у неё не было денег даже на пачку макарон.
Внезапно взгляд её упал на зеркало. В тусклом свете коридора мех норки больше не переливался. Он выглядел тусклым, почти серым. Люда вспомнила свои слова: «Тебе всё равно помирать, а мне еще жить».
Она вдруг поняла, что в тот день, когда она забрала деньги из жестяной коробки, умерла не мать. Умерла она сама. А Вера Ивановна — та как раз воскресла.
Люда схватила ножницы. Она хотела искромсать этот проклятый мех, изрезать его на куски, уничтожить причину своего одиночества. Но рука замерла. В голове прозвучал спокойный голос матери: «Шуба греет».
Нет, она не станет её резать. Она сделает кое-что другое.
Декабрьская ночь была длинной, как совесть грешника. Люда не резала шубу. Вместо этого она аккуратно упаковала её обратно в чехол. На следующее утро, вместо офиса, она отправилась в ломбард, а затем в комиссионный магазин элитной одежды. Она поняла: «королевская» жизнь ей не по карману, а цена, которую она за неё заплатила, начала выжигать её изнутри.
Продать такую вещь быстро и за полную стоимость было невозможно. Перекупщики кривили губы, указывая на «неактуальный крой воротника» и «недостаточную густоту подпушка». В итоге, пройдя через унизительные торги, Люда выручила лишь семьдесят тысяч. Огромная потеря в деньгах, но странное облегчение в душе.
На эти деньги она закрыла кредитку, купила билет на междугородний автобус и самый большой пакет с продуктами, который смогла унести: хороший кофе, мягкий сыр, сладости — всё то, что Вера Ивановна любила, но никогда себе не позволяла.
Деревня Ветряки встретила Люду колючим ветром и оглушительной тишиной. После городского шума этот покой казался пугающим. Ей пришлось идти три километра от трассы по заснеженной колее. Модные ботильоны на шпильке, которые она так безрассудно купила, моментально промокли, а ноги заледенели так, что каждый шаг отдавался болью в пояснице. Она шла, утопая в сугробах, в своем старом, куцем пуховичке, который достала с антресолей. Теперь она выглядела именно так, как боялась — «библиотекаршей». Но сейчас ей было плевать.
Дом тети Риты стоял на краю оврага. А рядом — небольшая беленая мазанка, в окнах которой горел теплый, желтый свет.
Люда подошла к окну и замерла. Она увидела мать. Вера Ивановна сидела за столом, накрытым яркой вязаной скатертью. На ней был тот самый красный пуховик — она сидела в нем, видимо, в доме еще не натопили как следует. Мать читала книгу вслух, а рядом, на лавке, сидели двое деревенских мальчишек лет семи, затаив дыхание. На столе дымился чайник, и стояла тарелка с простыми баранками.
Мать выглядела иначе. Исчезла скорбная складка у губ, плечи расправились. Она больше не была похожа на женщину, которая собирается умирать. Она была похожа на человека, который наконец-то нашел свое место.
Люда постучала. Стук вышел слабым, неуверенным.
Дверь открыла Вера Ивановна. Она не вскрикнула, не бросилась на шею. Она просто смотрела на продрогшую, заплаканную дочь, с которой градом катился пот пополам с талым снегом.
— Мам… я приехала, — выдавила Люда.
— Вижу, — спокойно ответила мать. — Заходи, а то выстудишь избу.
Мальчишки, почувствовав напряжение, быстро собрались и юркнули за дверь. Люда осталась одна в комнате, пахнущей дровами и сухими травами. Она начала выкладывать из сумки продукты: деликатесы, десерты, кофе…
— Зачем это, Люда? У нас тут свои продукты, натуральные. Рита молока принесла, яиц.
— Мам, прости меня. Я… я продала её. Шубу.
— Продала? — Вера Ивановна присела на табурет. — А как же «королева»? Как же «жить и красоваться»?
Люда упала на колени прямо у порога, не снимая мокрого пуховика.
— Нет там жизни, мам. В этой шубе — холод. Я думала, что если буду выглядеть дорого, то и чувствовать себя буду ценной. А оказалось, что я просто воровка. Я в ресторане сидела, а мне казалось, что на мне не мех, а твоя кожа. Мам, я всё верну. Я семьдесят тысяч привезла, остальное с зарплаты отдам. Каждую копейку. Пожалуйста, вернись домой.
Вера Ивановна долго молчала, глядя на огонь в печи.
— Домой? — переспросила она. — А где мой дом, Люда? Там, где в моем комоде рылись, пока я за хлебом ходила? Или там, где меня живьем в могилу провожали, чтобы мехом прикрыться?
— Мамочка, не говори так…
— Я говорю правду. Знаешь, почему я не умерла от обиды в тот вечер? Потому что я вдруг поняла: ты мне оказала услугу. Ты забрала мои «гробовые» — и тем самым отобрала у меня право на смерть. Я ведь все эти годы только и делала, что готовилась к концу. Копила на памятник, на венок, на обряд. Я не жила, я инвестировала в свое исчезновение.
Она подошла к дочери и осторожно коснулась её головы.
— А когда ты их украла, я поняла: смерти больше нет. Денег на неё нет. Значит, надо жить. Я приехала сюда и увидела, что здесь люди радуются простому хлебу. Что детям некому книжки читать, потому что родители на ферме с утра до ночи. Я здесь нужна, Люда. Впервые за долгое время я нужна кому-то не как источник «наследства» или «бесплатная кухарка», а как человек.
Люда рыдала, уткнувшись в подол того самого красного пуховика.
— Я не вернусь в город, — твердо сказала Вера Ивановна. — По крайней мере, сейчас. Я решила здесь остаться на зиму. Помогу в библиотеке, подтяну ребят по литературе. А деньги… — она посмотрела на сверток с купюрами, который Люда положила на стол. — Оставь их себе.
— Нет! Мам, это твои!
— Нет, доченька. Это цена твоего урока. Положи их в банк, пусть это будут твои «жизненные». Не на похороны, а на то, чтобы, когда тебе станет совсем тошно, ты могла купить билет и приехать к матери. Или помочь кому-то, кому сейчас хуже, чем тебе.
— Значит, ты меня не прощаешь? — Люда подняла глаза, полные отчаяния.
— Я простила тебя в ту же минуту, как увидела записку на столе. Мать не может не простить. Но я не могу забыть. Нам обоим нужно время, чтобы научиться смотреть друг другу в глаза без этой черной норки между нами.
Вера Ивановна заварила чай — обычный, с душицей. Они сидели в тишине, слушая, как трещат дрова. Люда чувствовала, как тепло постепенно возвращается в её тело, но в сердце всё еще зияла пустота. Она понимала, что прощение — это не акт, а процесс. И этот процесс только начался.
— Мам, — тихо позвала Люда, — а можно я останусь у тебя на выходные? Я… я могу дрова поколоть. Или полы помыть.
Вера Ивановна улыбнулась — впервые за вечер, по-настоящему, одними глазами.
— Дрова колоть — это ты загнула, «королева». А вот полы помыть — дело хорошее. Снимай свои сапоги горемычные, я тебе шерстяные носки дам. Ритуля связала.
Той ночью Люда спала на узкой кушетке под старым ватным одеялом. И ей было теплее, чем в самой дорогой норке мира. Она еще не знала, что впереди её ждет самый сложный год в жизни — год возвращения долгов, и не только денежных. Она не знала, что Аркадий Петрович завтра уволит её «по собственному желанию», поняв, что богатой невесты из неё не выйдет. Но она точно знала одно: жестяная коробка в комоде больше никогда не будет пустой. Но наполнять её она будет уже не рублями, а чем-то, что нельзя украсть или перепродать со скидкой в пятьдесят процентов.
Прошел год. Декабрь снова накрыл город серой хмарью и колючим снегом, но для Людмилы этот год пролетел как один долгий, изнурительный, но очищающий день.
Её жизнь изменилась до неузнаваемости. После того как Аркадий Петрович, разочарованный отсутствием у «королевы» финансовой подушки, вежливо попросил её освободить место, Люда не впала в депрессию. Она устроилась в социальную службу. Работа была тяжелой: лежачие старики, капризные инвалиды, бесконечные походы по аптекам и магазинам с тяжелыми сумками. Сначала она брезгливо морщила нос, но каждый раз, видя в глазах очередной подопечной одиночество, так похожее на то, что она сама причинила матери, Люда закусывала губу и продолжала работать.
Она больше не носила шпилек. В её гардеробе поселились удобные ботинки и простая куртка. Каждый месяц она откладывала ровно по десять тысяч. Она не клала их в жестяную коробку — она переводила их на счет матери, подписывая каждое сообщение: «На жизнь, мамочка. На радость». Вера Ивановна деньги не возвращала, но и не тратила — она копила их на нечто особенное.
Накануне Нового года Люда снова ехала в Ветряки. В этот раз она не была «беженкой» с чемоданом обид. Она ехала к человеку, который стал для неё центром мира.
Деревня преобразилась. Старую библиотеку, о которой говорила Вера Ивановна, благодаря стараниям матери и помощи местных жителей, превратили в настоящий культурный центр. Там теперь не только выдавали книги, но и проводили кружки вышивания, шахматные турниры и даже посиделки с самоваром.
Люда подошла к знакомому домику. Теперь он выглядел иначе: крыльцо починено, ставни покрашены в небесно-голубой цвет. Она постучала.
— Входите, открыто! — донесся бодрый голос матери.
Люда вошла и замерла. Вера Ивановна стояла посреди комнаты в окружении ярких лоскутов ткани. На ней было красивое платье, а на плечах — та самая мамина шаль, которую Люда когда-то считала «старьем».
— Приехала, доченька! — Вера Ивановна обняла её, и в этом объятии больше не было холода или недоверия.
— Приехала, мам. Смотри, я тут... — Люда запнулась, увидев на вешалке в углу что-то знакомое.
Это была шуба. Но не та роскошная длинная норка, которая когда-то рассорила их. Это был короткий, стильный меховой жилет, отороченный вышивкой и кожей.
— Это... она? — прошептала Люда.
— Помнишь, ты прислала мне семьдесят тысяч? — улыбнулась мать. — Я их не тратила. А потом, весной, я поехала в город и выкупила твою шубу в том самом комиссионном. Она там висела, неприкаянная, никто её не брал — слишком уж у неё была аура тяжелая. Я её за копейки забрала, почти за те же деньги, что ты выручила.
— Но зачем, мама? Я же её ненавижу!
— А я её перешила, Людок. Отрезала всё лишнее, всё надменное. Длину убрала, воротник этот «королевский» срезала. Из остатков меха мы с девчонками в кружке нашили теплых стелек для наших стариков и рукавички для детей из малоимущих семей. Знаешь, как норка греет, если её с любовью отдать?
Люда подошла к жилету и коснулась меха. Он больше не казался ей хищным. Теперь это была просто вещь — теплая, мягкая и полезная.
— Мам, я за этот год поняла одну вещь, — Люда присела на скамью, глядя в окно на заснеженные Ветряки. — Ты тогда сказала, что я забрала у тебя право на смерть. А на самом деле, я забрала его у себя. Я ведь тоже не жила. Я всё время чего-то ждала: принца, богатства, признания... А жизнь — она вот здесь. В этих стельках из норки, в чае с душицей, в том, что я сегодня помогла бабушке Анне помыть окна и она мне улыбнулась.
Вера Ивановна села рядом и взяла дочь за руку.
— Мы обе совершили ошибку, Люда. Я — тем, что начала умирать раньше срока, превратив свою жизнь в ожидание финала. Ты — тем, что решила ускорить этот финал ради мишуры. Но мех — это просто ворс. А душа... душа не имеет скидок. Она либо есть, либо её нет.
Вечером в библиотеке был праздник. Собралась вся деревня. Вера Ивановна в своем новом жилете была похожа не на королеву, а на добрую фею. Люда помогала раздавать подарки — те самые рукавички с норковой оторочкой. Маленький мальчик, тот самый, что год назад слушал сказки, прижал пушистую варежку к щеке и восторженно выдохнул:
— Ой, какая прелесть! Как будто котенок греет!
Люда посмотрела на мать и одними губами произнесла: «Спасибо».
Когда праздник закончился и они возвращались домой под огромными, яркими звездами, какими они бывают только вдали от городских огней, Вера Ивановна вдруг остановилась.
— Знаешь, Люда, я решила. Я вернусь в город весной. Но не доживать. Я хочу открыть там небольшую мастерскую — «Вторая жизнь». Будем перешивать старые вещи, отдавать их тем, кому нужно. Ты мне поможешь?
— Конечно, мама. У меня как раз есть опыт работы в соцзащите. Я знаю, кому нужно тепло в первую очередь.
Они шли по хрустящему снегу, и две тени — одна в красном пуховике, другая в простой куртке — сливались в одну. В комоде старой квартиры больше не лежали «гробовые». Там теперь лежали открытки, фотографии и планы на будущую весну.
Шуба больше не переливалась «как у королевы». Она грела — просто грела, как и положено честной вещи. А Люда наконец-то поняла, что по-настоящему «красоваться» можно только тогда, когда тебе не стыдно смотреть в глаза самому родному человеку.
Смерть подождет. У них впереди было слишком много жизни, чтобы тратить её на мех, купленный ценой предательства.
