Когда Егор протянул мне на новоселье красиво упакованный альбом в кожаном переплёте, я ещё не понимал, что этот подарок станет точкой, после которой я больше не смогу смотреть на свою жизнь прежними глазами.
Мы с Леной копили на квартиру семь лет, считая каждую копейку и откладывая с зарплат всё, что можно было не потратить. Когда наконец получили ключи от трёшки в новом доме, радости не было предела — казалось, вот оно, начало новой жизни, той самой, о которой мечтали.
Но тут же началась суета с ремонтом, а у меня как назло посыпались командировки одна за другой — проект горел, заказчик требовал моего присутствия на объекте, и приходилось мотаться по регионам неделями.
Лена, конечно, расстраивалась, но виду не подавала, говорила, что справится, что её брат Егор обещал помочь с выбором материалов и строителями.
Егор всегда был для меня просто шурином — нормальным парнем, с которым можно посидеть за пивом и поболтать о футболе или машинах, но не более того.
Он на три года младше Лены, работал в строительной фирме прорабом, разбирался во всех этих плитках, обоях и стяжках лучше меня, и когда предложил свою помощь, я только обрадовался — всё-таки свой человек, не обманет, не навяжет дорогую ерунду.
Первые недели я звонил Лене каждый вечер, спрашивал, как дела, что выбрали, как продвигается работа, и она рассказывала с таким воодушевлением, что мне становилось тепло на душе, несмотря на усталость и чужие гостиничные номера.
Говорила, что Егор возит её по магазинам, показывает, где можно купить качественнее и дешевле, что они уже определились с плиткой для ванной, что он посоветовал классную бригаду, которая работает быстро и аккуратно.
Я был благодарен ему — честно, без всякой задней мысли, потому что понимал, как тяжело женщине одной разбираться во всём этом строительном хаосе.
Но где-то к концу второго месяца я стал замечать, что в наших разговорах всё чаще звучит имя Егора, причём как-то странно естественно, будто он был не просто помощником, а полноправным участником нашего общего дела.
Лена говорила «мы решили», «мы выбрали», «мы посоветовались», и это «мы» почему-то начало резать слух, хотя я пытался убедить себя, что просто устал и накручиваю себя от безделья в очередном пустом номере.
Один раз я не выдержал и спросил, почему она не может подождать выходных, когда я приеду, чтобы решать что-то вместе, а она удивилась, сказала, что ремонт не ждёт, что строители стоят, что нужно быстро определяться, иначе сроки поплывут и бюджет раздуется.
Я проглотил обиду, потому что она была права — я действительно не мог бросить проект и примчаться из-за какой-то плитки, а сроки и правда горели.
Но осадок остался, и с каждым звонком он становился всё горче, особенно когда Лена начинала рассказывать очередную историю о том, как они с Егором выбирали люстру или спорили о цвете стен, и в её голосе звучало что-то такое живое, увлечённое, чего я давно не слышал, когда она говорила со мной.
Когда я наконец вернулся домой на пару дней между командировками, квартира встретила меня запахом свежей краски, грунтовки и чего-то ещё строительного, но уже обжитого.
Лена провела меня по комнатам, показывая, что успели сделать, и я видел, что всё получается действительно красиво, со вкусом, но при этом чувствовал себя гостем на экскурсии — как будто это не моя квартира, не мой выбор, не моё участие.
Она говорила: «Смотри, мы тут решили сделать нишу, Егор предложил, и правда же здорово вышло?» или «Вот эту плитку мы с Егором полдня выбирали, объездили три магазина, но зато какая красота!» — и я кивал, соглашался, но внутри нарастало какое-то глухое раздражение, которое я не мог ни объяснить, ни заглушить.
Егор заходил пару раз, пока я был дома, приносил какие-то бумаги от строителей, обсуждал с Леной следующий этап работ, и я наблюдал за ними со стороны, видел, как легко они понимают друг друга с полуслова, как перебивают друг друга и смеются над какими-то своими шутками, связанными с ремонтом, и мне становилось не по себе от осознания, что я выпал из этой связки, что они образовали какую-то свою команду, в которой мне просто не нашлось места.
Один раз вечером, когда Егор ушёл, я попытался поговорить с Леной, сказал, что, может быть, стоит притормозить с ремонтом, подождать, пока я освобожусь, чтобы мы всё доделывали уже вместе, но она посмотрела на меня с таким непониманием, что я сразу пожалел о своих словах.
Она спросила, в чём проблема, почему я вдруг передумал, ведь мы же договаривались, что Егор поможет, чтобы быстрее закончить, и я не нашёлся что ответить, потому что сам не понимал, что именно меня гложет — не мог же я сказать ей, что ревную к собственному шурину, к её брату, с которым она просто делает ремонт.
Командировки продолжались, проект затянулся ещё на месяц, и я старался не думать о том, что происходит дома без меня, но мысли лезли сами, особенно по вечерам, когда я лежал в очередной гостинице и представлял, как Лена и Егор ходят по магазинам, обсуждают какие-то детали, смеются, пьют кофе в перерывах между выбором обоев.
Я звонил реже, потому что каждый разговор превращался в отчёт о том, что они сделали, что планируют, что Егор посоветовал, и мне было всё тяжелее слушать это, не показывая своего раздражения.
Когда ремонт наконец закончился и мы назначили дату новоселья, я почувствовал облегчение — наконец-то вся эта история завершится, Егор вернётся к своим делам, а мы с Леной начнём обживать нашу квартиру вдвоём, как и планировали.
Я даже купил дорогое вино и заказал хороший стол, пригласил родителей, пару друзей и, конечно, Егора с его девушкой — неудобно было бы не позвать человека, который столько времени потратил на нашу квартиру.
Новоселье прошло шумно и весело, все хвалили ремонт, восхищались тем, как всё продумано и со вкусом сделано, а Лена сияла от счастья и благодарности, то и дело поглядывая на Егора, который скромно отшучивался, говорил, что это всё Ленин вкус, а он просто таскал тяжести.
Ближе к концу вечера, когда гости уже начали расходиться, Егор попросил всех задержаться на минуту, сказал, что хочет вручить нам с Леной подарок на новоселье, и достал из сумки большой альбом в тёмно-синем кожаном переплёте с тиснением наших инициалов.
Лена ахнула от восторга, я поблагодарил, и мы открыли альбом прямо там, в окружении гостей. На первой странице была фотография нашей квартиры до ремонта — голые стены, грязный пол, провода — а дальше шла хроника всего процесса: фотографии магазинов, где они выбирали плитку, фото Лены, которая с задумчивым лицом рассматривает образцы обоев, фото Егора, который что-то объясняет строителям, фото их обоих возле машины, заваленной коробками с люстрами.
На каждой странице были подписи — даты, короткие комментарии, иногда шутливые, иногда серьёзные, и весь альбом был пропитан атмосферой какого-то общего дела, общих переживаний, общей радости от маленьких побед.
Гости восхищались, говорили, как это трогательно и как здорово, что всё задокументировано, а я листал страницы и чувствовал, как внутри меня что-то холодеет и сжимается.
Я видел на этих фотографиях свою жену и её брата, которые вместе проживали те месяцы, пока я мотался по командировкам, видел их улыбки, их усталость, их совместное напряжение и облегчение, и понимал, что меня там просто нет — я не часть этой истории, я её пропустил, и теперь мне предлагают посмотреть на неё как на что-то завершённое, в чём моя роль свелась к тому, что я оплатил счета и дал добро.
Лена обняла Егора, поблагодарила его за подарок, сказала, что это лучшее, что можно было придумать, что теперь у нас будет память на всю жизнь, и я заставил себя улыбнуться, пожал Егору руку, сказал что-то вроде «спасибо, брат, отличная идея», хотя в горле стоял ком, а в голове звучало только одно: это не моя история, это их история, а я в ней лишний.
Когда гости разошлись и мы остались вдвоём, Лена ещё раз взяла альбом, села на диван и стала неспешно перелистывать страницы, рассказывая мне детали, которые не попали на фото — как они с Егором спорили о том, нужен ли тёплый пол в коридоре, как чуть не поругались из-за цвета затирки для плитки, как однажды строители перепутали заказ и им пришлось ехать на другой конец города, чтобы всё исправить.
Она говорила обо всём этом с такой теплотой, с такой ностальгией, будто вспоминала лучшие месяцы своей жизни, и я сидел рядом, смотрел на эти фотографии и понимал, что упустил что-то важное, что-то, что невозможно вернуть.
Я попытался сказать ей, что мне неприятно, что я чувствую себя чужим в собственной квартире, что этот альбом — это как будто документальное подтверждение того, что я не был нужен, что всё прекрасно получилось и без меня, но слова застревали в горле, потому что я боялся показаться мелочным, ревнивым, неблагодарным.
Лена подняла на меня глаза, спросила, что случилось, почему я такой мрачный, и я соврал, сказал, что просто устал, что командировки вымотали, что мне нужно выспаться.
Той ночью я долго не мог уснуть, лежал и смотрел в потолок, который выбирала Лена с Егором, на стены, цвет которых они обсуждали без меня, на люстру, за которой они ездили вместе.
Всё вокруг было красиво, продумано, уютно, но я чувствовал себя не хозяином, а гостем в чужом пространстве, где каждая деталь напоминала мне о том, что я был не нужен, что моё отсутствие никак не помешало создать всё это.
С тех пор прошло больше полугода, командировки закончились, я вернулся к нормальной жизни, мы с Леной обжили квартиру, и всё вроде бы наладилось, но альбом так и стоит на полке в гостиной, и каждый раз, когда я вижу его, внутри снова поднимается это глухое, тяжёлое чувство.
Егор по-прежнему заходит к нам в гости, мы с ним общаемся нормально, и Лена всегда рада ему, но я теперь замечаю каждую их общую шутку, каждое воспоминание, каждое «а помнишь, как мы тогда…», и понимаю, что у них есть что-то своё, какая-то связь, которая возникла в те месяцы, пока я был в отъезде, и меня в эту связь никто не звал.
Я не знаю, прав ли я в своих чувствах, не преувеличиваю ли проблему, не выдумываю ли всё это от усталости и накопившейся обиды, но факт остаётся фактом: подарок Егора на новоселье стал для меня не радостью, а напоминанием о том, что в самый важный период создания нашего дома я был не участником, а спонсором, и что моя жена и её брат построили что-то своё, в чём мне отведена роль благодарного зрителя.
Однажды я случайно наткнулся на слова Антуана де Сент-Экзюпери: «Самая большая роскошь на свете — это роскошь человеческого общения», и подумал, что иногда эта роскошь достаётся не тем, кто рядом по праву, а тем, кто просто оказался рядом в нужное время.
Может быть, я действительно зря переживаю, может быть, стоило радоваться, что у меня такая самостоятельная жена и такой отзывчивый шурин, но каждый раз, глядя на этот чёртов альбом, я задаю себе один и тот же вопрос: если бы я мог выбрать — остаться в командировках и получить готовую квартиру или отказаться от денег, но быть рядом, участвовать, делать выбор вместе с женой, — что бы я выбрал?
А вы бы смогли простить себе то, что пропустили важные месяцы в жизни своей семьи ради работы? Или считаете, что обеспечивать — это и есть главное участие? 🤔
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой кофе. Спасибо 🙏🏻.