В нашей семье про деда Федора всегда говорили: «Мужик золотой, да только чарка его губит». Когда дед выпивал лишнего, в него словно бес вселялся — начинал крушить мебель и попрекать бабку Марфу всеми смертными грехами.
В ту злополучную пятницу дед пришел не просто пьяным, а «в стельку». Бабка Марфа, женщина суровая и в плечах широкая, не стала дожидаться погрома. Она за шкварник уволокла упирающегося деда в старый чулан — глухую пристройку к сеням без единого окна. Щелкнул тяжелый амбарный замок, и по дому разнеслось натужное завывание.
— Отворяй, старая ведьма! — бесновался дед, колотя кулаками в дубовую дверь. — Стены давят! Темно мне! Эй, кто-нибудь, заберите меня отсюда хоть к черту на рога, только не томите в этой клетке!
Бабка лишь перекрестила дверь и ушла спать. Голос деда еще долго доносился из-за перегородки: сначала он ругался, потом начал скулить, а под конец — завел какой-то странный, монотонный речитатив, будто с кем-то невидимым беседовал. Под это бормотание бабка и уснула.
Проснулась Марфа в четвертом часу утра. В доме стояла такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло. Сердце у неё кольнуло: обычно дед к рассвету требовал рассола так, что весь хутор слышал. Она накинула шаль и вышла в сени.
Замок висел на месте — нетронутый, холодный. Бабка приложила ухо к доскам. Ни вздоха, ни скрипа половицы.
— Федь, живой? — позвала она.
Ответа не последовало. Дрожащими руками она отперла замок и распахнула дверь. Чулан был пуст. В воздухе висел слабый запах озона и... паленой шерсти. На пыльном полу остались лишь стоптанные сапоги деда, которые он скинул еще в сенях. Сам же он исчез из запертого помещения, где из «выходов» была только дверь.
Марфа оббежала весь двор, заглянула в колодец, обшарила малинник — деда нигде не было. Калитка была заперта изнутри на засов.
Солнце только показалось над лесом, когда к воротам подкатила телега соседа, Афанасия Ивановича.
— Марфа, принимай своего блудного сына! — крикнул Афанасий, поправляя вожжи.
Бабка выбежала за ворота и застыла. На возу, среди свежего сена, в одной исподней рубахе и кальсонах лежал дед Федор. Он был бледный, как полотно, а пальцы его судорожно сжимали нательный крестик.
— Господи, Афанасий, где ты его подобрал? — всплеснула руками бабка.
— Да у Владимирского погоста, прямо у дороги, — сосед озадаченно почесал затылок. — Я в город за запчастями выехал затемно, смотрю — мечется кто-то в тумане. Думал, привидение. Подъезжаю, а это Федька твой. Босой, трясется весь, глаза по полтиннику. Твердил всё: «Обратно в ад не пойду, не договорились мы!».
Марфу обдало жаром. Владимирское было в пяти километрах от их дома. Пешком через лес, босиком, да еще и запертым... это было невозможно.
Деда сгрузили, отпоили зверобоем и уложили на печь. Проспал он почти сутки. А когда проснулся, то на все расспросы лишь хмурился и отворачивался к стенке.
Только один раз, спустя годы, когда мы, внуки, подступили к нему с расспросами, он обронил:
— Стены в тот вечер вдруг мягкими стали, как кисель. И холод пошел... не морозный, а мертвый. Шептали они мне: «Просил — заберем». А как на дорогу попал — не помню. Будто моргнул, и лес кругом.
Пить дед Федор после того случая не бросил совсем, но меру узнал крепко. Стоило ему почувствовать, что хмель берет верх, он тут же отставлял стопку и испуганно озирался на стены, будто проверяя — твердые ли они еще. Прожили они с бабушкой душа в душу до самой её глубокой старости, но в тот чулан дед больше ни разу в жизни не зашел, даже за инструментом.