Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Маша, сбросив туфли на пол у входа, прошлепала босыми ногами в тишину квартиры. Вечерний свет, мягкий и золотистый, лился из окна, подсвечивая пылинки в воздухе. Здесь пахло покоем, старыми книгами и ее духами. Здесь было ее царство. Крохотное, однокомнатное, но выстраданное — бабушкин подарок, ее крепость после всех жизненных бурь.
Включила на телевизоре фоном какой-то сериал, начала готовить ужин. Ровно в этот момент зазвонил телефон. «Алексей», — высветилось на экране. Сердце, предательски, екнуло. Их отношения длились три года и полгода назад сошли на нет, упершись в нежелание Алексея говорить о будущем всерьез. Расстались тихо, без скандала.
— Привет, — его голос звучал устало. — Извини, что беспокою.
— Ничего. Что случилось?
— Знаешь, тут история… Хозяин съемной квартиры внезапно продал жилье. Новые владельцы хотят вселить родню. Мне дали месяц, но… Искать что-то сейчас — та еще задача. Цены взлетели.
Маша молча помешала тушеные овощи на сковороде.
— Я не к тому, что… — Алексей запнулся, и в этой паузе слышалось неподдельное напряжение. — Можно я у тебя перекантуюсь? Буквально на пару недель. Ровно столько, чтобы найти нормальный вариант. Очень прижмало.
Мысль была плохой. Очень плохой. Но где-то глубоко внутри шевельнулось старое чувство, смешанное с жалостью. И еще голос подруги Ольги: «Ну что ты, как дура! Он же воспользуется!» Но она ведь не дура. Она взрослая женщина, которая может контролировать ситуацию.
— Две недели, Леш, — сказала она твердо. — Ровно. И это строго как друг другу помощь. Никаких иллюзий.
— Конечно! Естественно! Спасибо тебе огромное, ты меня просто спасаешь.
Он переехал в субботу. Привез один большой чемодан, свой игровой компьютер и… огромный, видавший виды кожанный диван.
— Это мой талисман, — по-хозяйски разглядывая комнату, сказал он. — На старом месте он не влезал, а тут как раз впишется. Угол освободим, мой стол тут поставлю.
Маша, держа в руках чашку чая, смотрела, как он двигает ее любимое кресло, чтобы освободить место для своего дивана. Кресло стояло у окна с тех пор, как она заселилась.
— Стой, а куда кресло?
— Да в прихожую пока, — уже отодвигал он его. — Здесь логичнее. Смотри: телевизор напротив дивана, я за компом спиной к окну — идеально.
Она хотела возразить, что «идеально» — это когда все остается на своих местах, но промолчала. Всего две недели. Можно и потерпеть.
Первые дни были почти что идиллическими. Алексей был внимателен, помогал по дому, шутил. Готовил завтраки. Вечерами смотрели фильмы на его диване, и было странно и немного больно от этой иллюзии семьи. Но Маша напоминала себе о сроке.
Через неделю он, разливая вечерний чай, небрежно бросил:
— Кстати, нашел пару вариантов. Но там или дорого, или конура. Думаю, еще недельку поискать, чтобы не сесть в лужу. Ты же не против?
— Я думала, мы договорились на две, — тихо сказала Маша.
— Ну да, но разве суть в днях? Суть — чтобы без нервов и чтобы тебя не напрягать. Я же плачу за половину коммуналки.
Он платил. И это било в самое слабое место — ее чувство справедливости. Требовать, чтобы он съехал сейчас, когда он платит, было бы… некрасиво.
— Ладно, — выдохнула она. — Еще неделю.
«Неделя» растянулась. Алексей стал меньше искать квартиры, больше времени проводил за компьютером. Его вещи постепенно расползались: спортивная сумка в углу прихожей, раскиданные диски на ее полке с книгами, отдельная зубная щетка в стакане у раковины. Он перестал спрашивать, куда что положить. Он просто занимал пространство.
Как-то вечером, вернувшись с работы, Маша не нашла на привычном месте вазу — ту самую, хрустальную, бабушкину. Сердце упало.
— Леш, а вазу не видел?
— А, это та, аляповатая? — крикнул он из комнаты. — Да я ее убрал, она тут мозолит глаза да пылится. Поставил на верхнюю полку в шкаф.
Маша медленно подошла к шкафу, достала вазу. Провела пальцем по прохладному граню. «Аляповатая». Бабушка берегла ее для особых случаев. Она поставила вазу назад на тумбу, ровно в центр.
— Она тут стояла и будет стоять, — сказала она так, что было слышно из комнаты.
В ответ тишина. Потом — грохот компьютерного кресла. Алексей появился в дверном проеме. Он смотрел на нее не прежним виноватым или благодарным взглядом. Он смотрел оценивающе, с легким недоумением, как на человека, который нарушил негласные правила.
— Хорошо, — отрезал он. — Как скажешь, хозяйка.
И это «хозяйка» прозвучало не как признание ее прав, а как насмешка. Как будто он лишь временно позволяет ей играть в эту роль на своей территории.
Маша тогда не стала развивать конфликт. Она просто повернулась и пошла на кухню мыть чашку. Но спиной чувствовала его взгляд. И впервые за все эти недели в своей квартире она почувствовала себя неловко. Будто что-то сдвинулось, приняло не ту форму. И две недели, о которых они договаривались, растворились в воздухе, не оставив и следа.
Тишина после того вечера с вазой была густой и некомфортной, как одеяло в летнюю ночь. Алексей демонстративно отдалялся. Он больше не готовил завтраки, не предлагал посмотреть фильм. Он просто жил: его диван, его стол, его мир за монитором. Он платил ровно половину за коммуналку, и эта ежемесячная тысяча рублей словно давала ему моральное право на пол-квартиры. Маша чувствовала себя в ловушке собственной мягкости. Как теперь, после стольких недель, сказать «пора»? Она начала заводить разговоры издалека.
— Как там поиски? Нашлось что-то? — спрашивала она за ужином, который теперь чаще готовила в одиночестве.
— Да куда там, — отмахивался он, не отрываясь от телефона. — Или дорого, или дыра. Надо ждать, когда рынок осядет.
Он говорил об «ожидании» так, будто они заключили долгосрочное партнерство, а не двухнедельную договоренность. Маша молча мыла посуду, злясь на себя. Она стала замечать мелочи, которые раньше пропускала: его носки, забытые на батарее, пятно от его кружки на ее полированном столе, привычку включать телевизор на полную громкость.
Однажды вечером, когда она уже собиралась ко сну, раздался настойчивый звонок в дверь. Алексей, хмурый, прошел открывать.
— Сынок! Здравствуй, родной!
Голос был громким, радостным и властным одновременно. В прихожую, веся легкое пальто и неся в руках авоську с банками солений, вплыла Светлана Ивановна, мать Алексея. Она обняла сына, а потом, не снимая туфель на высоком каблуке, сделала два шага внутрь, окидывая квартиру оценивающим, хозяйским взглядом. Ее глаза скользнули по Маше, замершей в дверном проеме комнаты в пижаме.
— О, и Мария дома. Здравствуй, здравствуй. Я к вам на пару дней, по делам в городе. В гостинице нонсенс деньги платить. Вы же не против?
— Мама, конечно, — тут же, перебивая возможный ответ Маши, сказал Алексей. — Проходи, располагайся.
Маша чувствовала, как у нее немеют губы. Она посмотрела на Алексея, пытаясь поймать его взгляд, спросить без слов: «Ты хоть предупредить мог?». Но он усердно помогал матери снять пальто, отнес авоську на кухню.
Светлана Ивановна прошла в комнату, села на диван — не на край, а в самую его середину, на место Алексея.
— Уютно, — сказала она, но в ее тоне слышалось «мало». — Только планировка странная. И обои эти… Слишком темные. Надо бы светлые, визуально пространство расширят.
— Это бабушкины обои, — тихо сказала Маша, все еще стоя в дверях.
— Ну, бабушка — она в своем времени жила, — легко парировала Светлана. — А вам, молодым, надо с современными тенденциями. Алексей, ты бы мог тут перегородку мобильную поставить, зонировать. Я тебе схемку в интернете найду.
Маша поняла, что она здесь не хозяйка, а немой декоратор собственной жизни. Она повернулась и ушла на кухню, чтобы заварить чай, которого никто не просил, просто чтобы занять руки. Из комнаты доносился их разговор:
— Как дела на работе, сынок? Все стабильно?
— Да нормально, мам.
— А жить-то здесь удобно? Все под рукой?
— Да, в принципе, ничего.
И в этом «ничего» прозвучало такое знакомое, мужское удовлетворение от обустроенного быта, за который он не нес полной ответственности.
Светлана Ивановна осталась не на пару дней. Дни растянулись. Она действительно ходила по своим делам, но вечера превращались в ее монологи за ужином. Она рассказывала, как правильно солить капусту, как воспитывала детей одна, как тяжело сейчас Кире, сестре Алексея, с двумя малышами и непутевым мужем.
— Он ее, дуру, чуть ли не бьет, — смаковала Светлана, допивая чай. — А она терпит. Куда ей с двумя детьми? На съемную квартиру зарплаты не хватит. Я вот думаю, может, ей к вам на время? Хоть недельку пересидеть, пока с мужем разбирается. Вам-то что? Места много. Дети маленькие, им на полу постелил — и все дела.
Маша застыла с вилкой в руке. Комната внезапно стала размером со спичечный коробок.
— Светлана Ивановна, у нас здесь однокомнатная квартира, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нас уже трое. Дети… Им нужен покой, свой угол.
— Какая разница? — удивилась та. — Вы же все свои, почти семья. В тесноте, да не в обиде. Алексей, ты поговори с сестрой, скажи, чтобы не дурила, ехала сюда. Здесь ей помогут.
Алексей, который все это время молча ковырял ризотто, наконец поднял голову. Он посмотрел не на мать, а на Машу.
— Мама права. Кира в отчаянном положении. Нельзя же родную кровь на улицу выставлять. Пожить пару ночей — не вопрос.
— У нас договор был на две недели, Алексей, — тихо, но четко произнесла Маша. — Прошло уже больше месяца. Сначала ты, теперь мама, а скоро и сестра с детьми? Это мой дом.
В комнате повисла тяжелая, звонкая тишина. Светлана Ивановна сделала большое глаза, изображая шок от такой черствости. Алексей отодвинул тарелку, его лицо стало каменным.
— Твой дом? — переспросил он. — А я здесь что, постоялец платный? Я половину счетов оплачиваю. Я обустраиваюсь. Мама приехала как к родному человеку. И ты начинаешь считать гостей и делить квадратные метры?
— Я начинаю считать, когда мое личное пространство перестает быть моим, — сказала Маша, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной смелости.
— Личное пространство? — фыркнул Алексей. — Хорошо, я учту. Мама, ты у меня побудешь сколько нужно. А насчет Киры… Я ей позвоню. Если ей будет некуда деться, она приедет. Не мы такие, жизнь такая.
Он встал и вышел на балкон курить. Светлана Ивановна многозначительно вздохнула и принялась собирать со стола со звоном тарелок.
Маша осталась сидеть одна перед остывшим ужином. Она проиграла этот раунд. Слова «почти семья», «родная кровь», «не мы такие» висели в воздухе ядовитым туманом. Она смотрела на свою комнату, где уже прочно обосновался чужой диван, где в шкафу висело пальто его матери, и понимала: дверь, которую она приоткрыла из жалости на два сантиметра, теперь распахнута настежь, и на пороге толпятся все его проблемы, его родня, его мир, готовый поглотить ее маленькую крепость без единого выстрела. А сказать «нет» сейчас казалось уже не просто неудобным, а каким-то бесчеловечным поступком. И эта мысль пугала больше всего.
Кира приехала вечером следующего дня. Не одна. С ней были две девочки-погодки, четырех и шести лет, с огромными испуганными глазами и маленькими рюкзачками за спиной, и три сумки размером с чемодан. Маша, открывшая дверь на звонок, застыла на пороге, глядя на эту процессию. Девочки прижались к ногам матери, как цыплята.
— Маш, прости за вторжение, — Кира попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. Ее лицо было бледным, под глазами — синяки от бессонницы. — Нас, в общем, выставили. В прямом смысле. Вещи на лестничную клетку… Сказал, пусть к твоему брату едут, раз вы такие родственные.
— Проходи, проходи, чего в дверях-то топчемся! — из-за спины Маши раздался бодрый голос Светланы Ивановны. Она буквально оттеснила Машу в сторону, широко раскрыв объятия. — Внучки мои, идите к бабушке! Кирюша, не плачь, все устроим.
В считанные минуты прихожая превратилась в филиал вокзала. Пальто, курточки, развязавшиеся шарфы. Детские сапожки, которые Светлана ставила прямо на паркет, хотя Маша молча протянула им тапочки. Алексей помог занести сумки, и они загромоздили и без того узкий проход к комнате.
— Куда мы их? — тихо спросила Маша у Алексея, пока Кира уводила детей в ванную умываться.
Он оглядел комнату. Его взгляд скользнул по дивану, где уже спала его мать, по его компьютерному столу, по ее кровати.
— Ну… Мама на диване. Мы с тобой на твоей кровати, конечно. А Кире с девочками можно на матрасах. Вот тут на полу, — он показал на пространство между диваном и кроватью. — Места достаточно.
«Достаточно». Это слово висело в воздухе, плоское и нелепое. Места не было вообще. Каждый сантиметр был занят, заряжен чужим присутствием. Маша молча кивнула, не в силах подобрать слов. Она чувствовала себя не хозяйкой, а дежурным по казарме, куда неожиданно подбросили пополнение.
Первая ночь стала кошмаром. Девочки, напуганные и непривычные к месту, плакали. Младшая, Анечка, просыпалась каждый час. Маша лежала у стены на своей кровати, спиной к Алексею, и смотрела в потолок широко открытыми глазами. Она слышала, как ворочается на диване Светлана, как шепотом утешает детей Кира, как скрипят пружины матраса. Ее дом, ее тихая гавань, наполнился шорохами, вздохами, чужими снами. Воздух стал густым и спертым.
Утро началось с гула. Детский плач, беготня, грохот упавшей кастрюли на кухне, на которой Светлана пыталась готовить завтрак на всех. Запах детской каши смешался с запахом ее дорогих духов, которые стояли в ванной. Маша, собираясь на работу, не могла найти свою любимую кофточку. Оказалось, Светлана повесила ее на спинку стула, решив, что «так удобнее».
— Мария, а у вас кофемолка есть? — спросила Светлана с кухни, когда Маша уже надевала пальто.
— Нет. Я покупаю молотый.
— Странно. В каждом доме должна быть кофемолка. Надо будет Алексею сказать, купит. И микроволновку старую пора бы сменить, греет плохо.
Маша просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Работа стала ее единственным убежищем. Но возвращаться домой было страшно. Каждый вечер — это проверка на прочность. Ее книги были сдвинуты с полки, чтобы освободить место для детских раскрасок. На ее тумбочке стояла чужая кружка с надписью «Лучшей маме». Ее пространство стиралось, как рисунок мелом под дождем.
Конфликт назрел через четыре дня. Маша, измотанная авралом на работе, пришла домой поздно. Она мечтала о тишине, горячем душе и чашке чая в одиночестве. Войдя в квартиру, она увидела картину полного разгрома. Игрушки были разбросаны по всей комнате, на полу крошки, на ее постели прыгали дети, а на ее подушке, на ее наволочке с вышивкой, сидела старшая девочка, Лиза, и что-то жевала, роняя крошки.
Что-то в Маше оборвалось. Не громко, а тихо, как лопнувшая струна.
— Лиза, слезь с кровати, пожалуйста, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Бабушка разрешила! — парировала девочка.
— Я не бабушка. Это моя кровать. Пожалуйста, слезь и забери игрушки.
В этот момент из кухни вышла Светлана, вытирая руки об фартук, который тоже был Машин.
— Что случилось-то? Дети же играют. Не делай из мухи слона.
— Светлана Ивановна, я просила не пускать детей на мою постель. Это мое личное пространство.
— Личное, не личное… — женщина махнула рукой. — После стирки все чисто будет. Ты уж на детей-то не шикай, им и так тяжело.
Тут в комнату вошел Алексей, привлеченный голосами. Лицо у него было хмурое.
— Опять что?
— Да вот, Мария детей воспитывает, — с обидой в голосе сказала Светлана.
— Маша, перестань. Им негде играть. Комната одна на всех. Будь адекватной.
Слово «адекватной» стало последней каплей. В нем была вся суть — ее чувства, ее дискомфорт, ее права на свой дом объявлялись неадекватными, преувеличенными, ненормальными.
— Я адекватна, — тихо, но очень четко сказала Маша. — Я адекватно понимаю, что в моей однокомнатной квартире сейчас живет шесть человек. Что я не могу пройти в ванную, потому что там сушится ваше белье. Что я не могу поесть на кухне, потому что она постоянно занята. Что я не могу отдохнуть в своей комнате, потому что там детская площадка. Где, скажите, мне быть адекватной? На лестничной клетке?
В комнате стало тихо. Даже дети притихли, чувствуя напряжение. Светлана Ивановна выпрямилась, приняв вид оскорбленной добродетели.
— Если мы тебе так мешаем, так и скажи. Мы уедем. Куда-нибудь. На улицу, что ли. Только знай, Мария, обижать сирот — грех.
— Мама, успокойся, — резко сказал Алексей. Он подошел к Маше вплотную. — Хватит истерик. Ты что, нас всех выгонишь? Мы же семья сейчас. Вместе переживаем трудности. Или у тебя семья — это только когда все удобно и красиво?
Он смотрел на нее с холодным раздражением. В его глазах не было ни капли понимания, только требовательность и укор. Маша почувствовала, как ее решимость, вспыхнувшая было ярко, начинает тонуть в тягучем болоте этого «мы», «семья», «трудности». Она была окружена. Не только физически, но и морально. Любое ее «нет» трактовалось как предательство, черствость, истерика.
Она ничего не ответила. Развернулась, прошла на кухню, взяла со стола свою кружку, которая стояла среди чужих, и вылила недопитый кем-то чай. Она мыла кружку под струей горячей воды, глядя в черный квадрат окна, в котором отражалась освещенная, шумная комната за ее спиной. Ее руки дрожали.
В этот момент ее взгляд упал на дверцу шкафа в прихожей, который она всегда держала закрытой. Там, на верхней полке, в пакете, лежали вещи ее бабушки: шерстяной платок, перчатки, старый, но добротный бархатный халат темно-синего цвета. Бабушка надевала его по праздникам, сидя с ней за вечерним чаем. Маша открыла дверцу. Пакет был сдвинут. Халата на месте не было.
Сердце упало. Она вошла в комнату. Ее глаза моментально нашли пропажу. На Светлане Ивановне, которая сидела на диване и вязала, был надет тот самый синий бархатный халат. Он был ей мал, полы не сходились. Но она была в нем.
— Светлана Ивановна, — голос Маши звучал неестественно ровно. — Это мой халат. Бабушкин.
Светлана взглянула на нее поверх очков, не прекращая вязать.
— А что такого-то? Он же тут без дела лежал. Я свой теплый кофт не взяла, думала, на пару дней. А тут прохладно. Не жадничай, Мария.
Маша стояла и смотрела, как чужая женщина разгуливает в самом дорогом, что у нее осталось от самого дорогого человека. Это было не про вещь. Это было про память. Про последнюю границу, которую перешли так легко, так буднично.
Она не стала спорить. Она просто развернулась, вышла на кухню, села на стул и уткнулась лбом в холодную столешницу. Слез не было. Была пустота. Глубокая, звонкая пустота, в которой окончательно утонул щемящий звук поворачивающегося в ее замке ключа.
Тишина после случая с халатом была иной. Не тягостной, а холодной, взвешенной. Маша перестала кипятить внутри. Ее эмоции, словно выпарившиеся от долгого перегрева, осели на дно в виде четкого, почти металлического осадка — решимости. Она поняла, что вежливость и надежда на совесть здесь — оружие против самой себя. Нужны были правила. Четкие, как граница на карте.
Она дождалась вечера, когда дети, наконец, уснули, а Светлана Ивановна устроилась на диване смотреть сериал. Алексей сидел за компьютером, погруженный в игру. Кира мыла на кухне гору посуды, скопившуюся за день.
Маша встала посреди комнаты. Она не повышала голоса, но ее фраза, тихая и ровная, прорезала шум телевизора и щелчки мыши.
— Нам нужно поговорить. Все вместе.
Алексей обернулся, сняв наушники. На лице — раздражение от отрыва от дел.
— Опять что? Я занят.
— Это важно. Пожалуйста.
Светлана приглушила звук телевизора с видом мученицы, которой не дают отдохнуть после тяжелого дня. Кира вытерла руки и робко присела на краешек стула.
— Мы живем здесь уже больше месяца, — начала Маша, глядя не на них, а куда-то в пространство перед собой, как будто зачитывала протокол. — Нас шестеро в однокомнатной квартире. Так дальше нельзя. Нужен порядок.
— Какой еще порядок? — фыркнула Светлана. — Живем и живем. Временные трудности.
— Именно что временные, — парировала Маша. — И чтобы они не стали постоянными, я предлагаю установить правила. Во-первых, финансы. Коммунальные платежи выросли втрое. Алексей платит половину, но потребление воды, света, газа — общее. Я считаю справедливым, чтобы вы, — ее взгляд скользнул по Светлане и Кире, — компенсировали свою часть. Условно, по две тысячи в месяц с каждого взрослого. Или покупаете продукты на эту сумму.
Наступила мертвая тишина. Даже Алексей перестал крутить в руках мышку.
— Ты с ума сошла? — первой взорвалась Светлана. — Мы тебе родственники, а не постояльцы! Деньги с родни требовать! Да я тебе…
— Я не требую, — холодно перебила Маша. — Я предлагаю справедливое распределение расходов. Вы пользуетесь водой, светом, газом. За все нужно платить.
— У Киры дети! У нее денег нет!
— Тогда давайте обсудим, как она может компенсировать это иначе. Например, полной уборкой квартиры через день. И готовкой.
Кира покраснела и опустила глаза. Алексей тяжело поднялся с кресла.
— Маш, это перебор. Какая уборка? Они гости.
— Гости не живут месяц, Алексей. Гости не спят на полу и не готовят на твоей кухне каждый день. Они ведут хозяйство. Значит, должны нести за него ответственность. Это раз.
Она сделала паузу, давая словам осесть.
— Второе. Личное пространство. Моя кровать, моя тумбочка, моя половина шкафа — это неприкосновенно. Никаких чужих вещей, игр, посиделок. То же касается ванной комнаты. После использования все должно быть вытерто насухо, личные вещи убраны. У каждого должно быть свое полотенце, своя зубная щетка в отдельном стакане.
— Да ты как с больной головы на здоровую… — начала Светлана, но Маша продолжила, как будто не слыша.
— Третье. Тишина после десяти вечера. Детей нужно укладывать вовремя. Телевизор или компьютер — только в наушниках. Мне рано вставать на работу.
— А нам не рано? — саркастически спросил Алексей.
— Ваш график — ваша ответственность. Мой график — это мой заработок, который позволяет оплачивать эту квартиру, — отрезала Маша. Впервые она так прямо противопоставила их права своим. — И четвертое. Никаких вещей без спроса. Это касается всего. От еды в холодильнике до предметов обихода. Особенно чужих, памятных вещей.
Она специально не посмотрела на халат, который все еще был на Светлане. Но все всё поняли.
Алексей подошел к ней вплотную. Он пытался смотреть свысока, но она не отвела глаз.
— Ты серьезно? Ты строишь здесь армию? Мы семья, мы помогаем друг другу!
— Семья уважает границы друг друга, — сказала Маша. — Семья договаривается. То, что происходит сейчас, — это оккупация. Я предлагаю мирный договор. На бумаге. Чтобы все всё понимали.
Светлана вдруг начала всхлипывать, делая вид, что вытирает слезы уголком бабушкиного халата.
— Вот так всегда… Приютили сирот, а они тебе счет выставляют… Киру с детьми на улицу выставить хочешь? Сердце каменное…
Кира тихо заплакала. Алексей обнял мать, глядя на Машу с ледяным презрением.
— Довольна? Довела людей. Это твои правила? Хорошо. Запомни это.
Он повернулся к сестре.
— Кир, не плачь. Никто тебя не выгонит. Мы все остаемся. Жить будем как жили. А кто не согласен… — он бросил взгляд на Машу, — может искать другой вариант.
Это была открытая война. Маша стояла одна против троих. Ее правила были объявлены мятежом. Она кивнула, медленно, как будто принимая условия этой войны.
— Хорошо. Как знаете.
Она пошла в ванную, чтобы умыться перед сном. Закрывшись, она включила воду и долго смотрела на свое отражение в зеркале. Глаза были сухие и очень усталые. Но в глубине, где раньше клубился туман отчаяния, теперь горела маленькая, но твердая точка — точка неповиновения.
На следующее утро ее правила саботировали. Нарочито. На ее кровати, поверх одеяла, лежала кукла старшей девочки. На тумбочке стояла чужая кружка с недопитым чаем. В ванной было мокро, а ее полотенце снова было сдвинуто.
А вечером, возвращаясь с работы, Маша услышала за дверью громкий смех и голос Алексея. Он говорил по телефону, явно брату или другу.
— Да, все схвачено, не парься. Квартира норм, район хороший. Скоро вообще обживемся. Какие проблемы? Хозяйка? Да ничего она не решит, привыкла уже. Пока она на работе, мы тут как дома. Мам вообще обстановку меняет, мебель хочет переставить. Сказала, тесновато, но ничего, разберемся. Главное — прописаться бы тут, но это уже вопрос времени…
Маша замерла с ключом в руке. Холодная волна, от кончиков пальцев ног до макушки, накрыла ее с головой. Слова «прописаться бы» звучали в ее ушах громче любого крика. Это был уже не бытовой конфликт. Это была угроза самого существования ее дома, ее права быть единственной хозяйкой.
Она не вошла сразу. Спустилась на этаж ниже, села на холодную ступеньку лестничной клетки. Дрожь была уже не от обиды, а от животного, инстинктивного страха. Они не просто не уважали ее. Они планировали забрать все. По-тихому, по-семейному, нагло и бесповоротно.
Нужен был не мирный договор. Нужен был план защиты. И оружие. Законное, железное, неоспоримое.
Она достала телефон и открыла браузер. В поисковой строке она медленно, буква за буквой, набрала: «права собственника на выселение незарегистрированных лиц», а ниже: «бесплатная юридическая консультация жилищный вопрос».
Свет от экрана освещал ее решительное лицо в полутьме подъезда. Линию фронта только что перенесли. И отступать ей было уже некуда.
Юридическая консультация была назначена на следующий день, в обеденный перерыв. Маша выбрала организацию, специализирующуюся именно на жилищном праве, в центре города. Сидя в метро, она снова и снова прокручивала в голове слова Алексея: «Главное — прописаться бы тут». Каждое «бы» отдавалось в висках тупой болью. Она смотрела на отражение в темном стекле вагона — на уставшее лицо женщины, которую незаметно для нее самой загнали в угол.
Офис оказался небольшим, но строгим: стеклянные перегородки, тихий гул принтеров, запах бумаги и кофе. Ее юрист, Анна Сергеевна, женщина лет сорока с внимательным, лишенным всякой сентиментальности взглядом, выслушала ее не перебивая. Маша рассказывала, сбиваясь, пытаясь быть последовательной: сначала он, потом мать, сестра с детьми, халат, разговор у двери.
— Давайте по порядку, — сказала Анна Сергеевна, когда Маша замолчала. Ее голос был спокойным и четким, как у хирурга перед операцией. — У вас единоличная собственность на квартиру?
— Да. Свидетельство у меня. Я наследница.
— Алексей зарегистрирован по этому адресу? Прописан?
— Нет. Никто, кроме меня.
— Совместное хозяйство ведете? То есть, вы как семья?
— Нет. Мы не женаты. Просто… были отношения. Он переехал как друг, помочь на время.
Юрист сделала несколько пометок в блокноте.
— Хорошо. Ситуация, с точки зрения закона, яснее некуда. Вы — собственник. Все эти лица — Алексей, его мать Светлана Ивановна, сестра Кира и ее несовершеннолетние дети — являются просто вашими гостями. Фактически, лицами, которых вы допустили к проживанию без регистрации. Никаких прав на жилплощадь у них не возникает. Ни через день, ни через месяц, ни через год. Даже если он платит половину коммуналки, это не делает его арендатором, это просто ваша личная договоренность, ничем не подкрепленная.
Маша слушала, не дыша. Эти простые, чеканные фразы разбивали вдребезги все мифы, которые так усердно строились вокруг нее: «почти семья», «вместе переживаем трудности», «ты же не выгонишь родную кровь».
— Но… они же живут уже долго. Им нужно время на поиск, — машинально проговорила Маша, и сама удивилась этой выученной фразе.
— Им — да. Вам — нет. Вы не обязаны это время предоставлять. Вы оказали гостеприимство, его злоупотребили. Вы вправе потребовать освободить ваше жилое помещение немедленно. Если отказываются — вы вправе обратиться в полицию с заявлением о самоуправстве или в суд с иском о выселении и устранении препятствий в пользовании имуществом.
— А полиция… они приедут? Не скажут, что это гражданский спор?
— Приедут и обязаны приехать, если вы сообщите, что в вашей квартире находятся посторонние лица, отказывающиеся добровольно ее покинуть, и вы как собственник требуете их удаления. Их задача — зафиксировать факт, предотвратить нарушение общественного порядка. Они не будут разбираться, кто кому кем приходится. Они спросят документы о собственности и регистрации. У вас они есть, у них — нет. Это главный аргумент.
Анна Сергеевна отодвинула блокнот и посмотрела на Машу прямо.
— Самый сложный вопрос здесь не юридический, а психологический. Вы готовы настаивать? Потому что они, судя по вашему рассказу, будут давить. Плакать, кричать, обвинять в бессердечии, пугать «судьбой детей». Вы должны быть к этому готовы. Закон на вашей стороне, полностью. Но закон не может за вас сказать слово «нет» в вашей же квартире.
Маша кивнула. Ее руки, сжатые в коленях, были ледяными, но внутри что-то выпрямлялось, крепло.
— А если… он заговорит о прописке? О том, что я его «пустила на порог», и это дает ему какие-то права?
— Никаких. Чтобы зарегистрировать кого-то, даже временно, нужно ваше нотариальное согласие как собственника. Без него — никак. Пусть говорит что угодно. Это пустые слова, чтобы вас запугать. Вы изучайте статью 209 Гражданского кодекса. «Собственник вправе по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия…». Включая требование удалить из него незваных гостей.
Маша вышла из офиса на холодный, солнечный полдень. Город шумел вокруг, но в ее голове стояла та самая, услышанная сейчас, благословенная тишина. Не тупиковая и безнадежная, а ясная, как кристалл. Закон был не абстрактным понятием, а оружием. Тяжелым, но точным. И оно лежало теперь в ее руках.
По дороге на работу она зашла в книжный и купила маленький, карманный сборник жилищного кодекса. Сидя за своим рабочим столом, она открыла его и подчеркнула несколько фраз. Они звучали как мантра, как заклинание, разгоняющее морок: «…право владения, пользования и распоряжения своим имуществом…», «…собственник вправе истребовать свое имущество из чужого незаконного владения…».
Вечером, возвращаясь домой, она чувствовала себя иначе. Не жертвой, идущей на заклание, а разведчиком, возвращающимся на вражескую территорию с картой в руках. Она обратила внимание на детали, которые раньше старалась не видеть: детский велосипед, прислоненный к общей клети на лестничной площадке. Их клеть. Шум голосов и телевизора, доносившийся из-за ее двери еще на лестнице.
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей, как и предполагалось, бардак. Куртка Светланы висела на вешалке Маши, поверх ее шерстяного пальто. Алексей что-то громко объяснял матери, сидя на ее, Машином, диване. Кира накрывала на стол, используя Машину любимую скатерть, на которой уже было несколько жирных пятен.
Раньше этот вид вызывал в ней приступ бессильной ярости, смешанной с тоской. Теперь — холодное, аналитическое отвращение. Она сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула в углу, не трогая чужую куртку.
— О, хозяйка пришла, — сказала Светлана, не скрывая иронии. — Ужин почти готов. Только вот соль какая-то не такая, не солюсь я ей. Завтра купишь нормальной, крупной.
Маша посмотрела на нее. На женщину в бабушкином халате, чувствующую себя полновластной хозяйкой на чужой кухне.
— Я не буду покупать соль, Светлана Ивановна, — сказала Маша тихо, но так, что в комнате стало слышно. — Потому что завтра, после завтрака, я хочу со всеми вами серьезно поговорить. О том, когда и как вы собираетесь съезжать. Я подготовила для вас всю необходимую информацию.
Она не стала ждать реакции. Повернулась и пошла в ванную, чтобы переодеться. За спиной на секунду воцарилась мертвая тишина, которую тут же взорвал возмущенный голос Светланы:
— Слышал, сынок? Слышал? Угрожает! Информацию подготовила!
Потом голос Алексея, приглушенный, шипящий:
— Ничего она не подготовила. Не нервничай. Это она так, выпендривается.
Но Маша, стоя у зеркала и снимая рабочий пиджак, поймала в его голосе новую, незнакомую ноту. Не презрение и не раздражение. Неуверенность. Он впервые услышал в ее голосе не эмоцию, а спокойное, непоколебимое намерение. И этот звук был ему незнаком и явно неприятен.
Она взглянула на свое отражение. Те же усталые глаза. Но взгляд в них изменился. Он больше не метался, не искал одобрения или понимания. Он смотрел прямо и видел четкую, выстроенную линию действий. Первый шаг был сделан. Завтра предстояло сделать второй. Самый трудный.
Утро началось как обычно: суета, детский плач, запах каши. Но в воздухе висело небывалое напряжение. Все чувствовали его, даже дети, которые вели себя немного тише. Маша молча собралась на работу, избегая взглядов. Она знала, что обратного пути уже нет. Весь день, выполняя рутинные задачи, она прокручивала в голове предстоящий разговор, как заученную роль. Но это была не роль. Это была правда. Единственная ее правда в этом абсурде.
Она вернулась домой раньше обычного. Застала привычную картину: дети смотрели мультики, Светлана что-то шипела на сковороде, Алексей был за компьютером. Маша прошла в комнату, поставила сумку и, не раздеваясь, обернулась.
— Алексей, Светлана Ивановна, Кира. Прошу всех отвлечься. Нам нужно поговорить сейчас.
Голос ее был ровным, без тряски. Он звучал непривычно громко в этой захламленной комнате. Алексей с раздражением снял наушники. Светлана вышла с кухни, вытирая руки об Машин фартук.
— Опять спектакль? — устало спросил Алексей.
— Нет. Объяснение. Садитесь, пожалуйста.
Кира, бледная, присела на краешек матраса, обняв старшую дочь. Светлана с видом оскорбленной королевы опустилась на диван. Алексей остался стоять, скрестив руки на груди — поза хозяина, главы семейства.
Маша стояла напротив них, спиной к окну. Она чувствовала, как холодное стекло отдает холодком через пиджак. Это ощущение помогало сосредоточиться.
— Я говорила вчера, что подготовила информацию. Я сходила к юристу, — начала она, глядя прямо на Алексея. — И сейчас я вам четко и по закону объясню ситуацию.
— Ой, юрист! — фыркнула Светлана.
— Молчите, пожалуйста, — не повышая тона, попросила Маша. И Светлана, ошеломленная такой прямотой, на секунду притихла. — Я — единственная собственница этой квартиры. Вы все здесь — гости. Даже если вы живете здесь месяц, два или год. Это не дает вам никаких прав на жилплощадь. Ни на прописку, ни на часть имущества, ни на бессрочное проживание. Никаких.
Она сделала паузу, чтобы слова дошли.
— Я проявляла терпение и понимание. Но мои границы перешли. Мое личное пространство, мои вещи, мой покой — ничего этого больше не существует. Я устала жить в состоянии осады в собственном доме. Поэтому я ставлю условия.
Она перевела взгляд с одного лица на другое.
— Светлана Ивановна, Кира с детьми — вы должны съехать в течение трех дней. До конца недели. Я даю время найти хоть какое-то временное решение. Но в субботу утром вас здесь не должно быть.
— Ты что?! — взвизгнула Светлана, вскакивая с дивана. — Трех дней? Куда мы денемся? Детей на улицу? Да ты бесчеловечная!
— Я не бесчеловечная. Я дала вам месяц. Вы его использовали не для поиска жилья, а для обустройства в моем. У вас есть три дня. Это не обсуждается.
Затем она посмотрела на Алексея. Он стоял, и его лицо постепенно багровело от гнева.
— Алексей. У тебя есть неделя. До следующей пятницы. Ты должен съехать и забрать все свои вещи, включая этот диван. Наша договоренность была на две недели. Ты ее нарушил. Все.
В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Ее нарушил горловой, хриплый смешок Алексея.
— Ты серьезно? Ты выставляешь меня? Меня?
— Я прекращаю твое проживание в моей квартире. Да.
— А я что, по-твоему, тут просто ночевал? Я тут живу! Половину счетов плачу! Вещи свои привез! Я хозяин здесь не меньше твоего!
Он сделал шаг вперед, пытаясь подавить ее физически, своим ростом и яростью. Но Маша не отступила ни на сантиметр.
— Платить за коммуналку — не значит быть хозяином. Это значит компенсировать расходы, которые ты несешь. Ты не хозяин. Ты гость, который задержался. И я прошу тебя освободить помещение.
— Я никуда не уйду! — рявкнул он, и его голос грохнул, как выстрел. Дети вздрогнули и притихли. — Ты с ума сошла! Это мой дом сейчас! Мы тут все живем, мы семья! И ты будешь подчиняться общим правилам, а не выдумывать свои!
— Общие правила? — голос Маши наконец дрогнул, но не от страха, а от накопившегося возмущения. — Чьи? Ваши? Где в этих правилах было место для меня? Для моего сна? Для моих вещей? Для моего желания прийти в свой дом и просто отдохнуть? Нет таких правил! Было ваше удобство и мое молчаливое согласие! Но согласие кончилось.
Светлана набросилась, тыча пальцем в сторону Маши.
— Видишь, сынок, видишь, какая она! Холодная, расчетливая! Думала, она тебя любит, а она счетовод! Кирку с малыми на улицу в три дня! Да я в полицию на тебя напишу! На живодерку!
— Напишите, — спокойно парировала Маша. — Я сама собираюсь туда обратиться, если через три дня вы останетесь. С документами о собственности. И полиция объяснит вам то же, что и мой юрист: вы здесь находитесь незаконно. Можете проверить.
Кира тихо заплакала, пряча лицо в ладонях. Старшая девочка обняла мать и испуганно смотрела на Машу, как на монстра.
— Маша, ну как же так… — всхлипнула Кира. — Ну куда я с ними…
— Кирочка, — в голосе Маши впервые прозвучала не железная уверенность, а усталое сочувствие. — Я не виновата в твоих проблемах с мужем. Я помогала, чем могла. Но ты должна решать свои проблемы сама, а не сваливать их в виде чемоданов в чужую однокомнатную квартиру. У тебя три дня. Попросись к подруге, к другим родственникам, в кризисный центр. Но это твоя ответственность.
Алексей, видя, что манипуляции с «несчастными сиротами» не производят на Машу прежнего эффекта, сменил тактику. Его тон стал низким, угрожающим.
— Ты думаешь, все так просто? Ты выгонишь нас, а мы развернемся и уйдем? Ты знаешь, что я могу сделать? Я могу сделать так, что ты сама не захочешь здесь жить. Устроить тебе такой ад, что ты будешь умолять нас остаться. Или платить, чтобы мы ушли.
Маша посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за все время она увидела в них не раздражение, не манипуляцию, а настоящую, неподдельную злобу. И этот взгляд окончательно убил в ней последние сомнения.
— Угрожать — последнее дело, Алексей, — сказала она тихо. — Я все запомнила. И это тоже пригодится. Мой дом, и ютиться ради тебя или твоей родни я не собираюсь. Вы все получили мое окончательное решение. Сроки я назвала. Теперь выбор за вами: уехать цивилизованно или ждать приезда полиции. Обсудите это между собой.
Она больше не могла оставаться в этой комнате, насыщенной ненавистью, обидой и отчаянием. Она повернулась, взяла сумку и, не оглядываясь, вышла в прихожую, а затем — за дверь квартиры.
За спиной взорвался хаос. Она слышала, как Светлана переходит на истеричный крик, как Алексей что-то грубо выкрикивает, как плачут дети. Но эти звуки уже были отделены от нее толстой деревянной дверью. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу и глубоко вдохнула холодный вечерний воздух.
Руки тряслись. Адреналин, подпитывавший ее все это время, отступал, оставляя после себя слабость и пустоту. Она сделала это. Произнесла вслух то, что боялась думать. И мир не рухнул. Напротив, мир, наконец, обрел четкие очертания. Была ее квартира. Были они. И была прочная, непроходимая граница между этими понятиями.
Теперь все зависело от них. Но она знала, что назад дороги нет. Она развязала войну. И должна была быть готова идти в ней до конца.
Три дня пролетели в гнетущей, враждебной тишине. Никто не съехал. Никто даже не начал собирать вещи. Вместо этого в квартире воцарился режим военного положения, холодного и выверенного.
Алексей, Светлана и Кира делали вид, что Маши не существует. Они не отвечали на ее вопросы, даже бытовые. Разговор перехватывали друг у друга, обрывая на полуслове, стоило ей открыть рот. Ее кружку убрали с общей полки и поставили отдельно, на подоконник, будто она была заразной. Детей при ней окликали шепотом и уводили в другую комнату.
Это был бойкот. Но не молчаливый, а демонстративно-шумный. Они громко смеялись за закрытой дверью, когда Маша приходила с работы. Включали телевизор на полную громкость, как только она ложилась спать. Однажды утром она не нашла свои туфли — они оказались «случайно» задвинуты в самый дальний угол под диваном, в пыль. Другой раз обнаружила свой тюбик с дорогим кремом опустошенным до дна и брошенным в мусорное ведро.
Но самым отвратительным был взгляд. Взгляд Алексея, который следил за ней из-за монитора, тяжелый, изучающий, полный немого обещания: «Я тебя сломаю». Он проверял ее на прочность, как проверяют натяжение троса. И с каждым днем Маша понимала, что ее адекватный ответ — не крик, не слезы, а действие, — только распалял его. Он ждал истерики, срыва, чтобы сказать: «Видишь, ты неадекватна, ты не можешь жить одна, тебе нужна наша помощь». Она не давала ему этого удовольствия.
На четвертый день, в субботу, когда истек срок для Светланы и Киры, Маша проснулась рано. В квартире все еще спали. Она тихо встала, оделась, взяла сумку, куда накануне сложила паспорт, свидетельство о собственности, распечатанную консультацию юриста и новый, тяжелый дверной замок, купленный ею вчера. Она вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь.
Она не пошла далеко. Спустилась в ближайшее кафе, выпила кофе, глядя на весенний дождь за окном. Два часа. Ровно столько, чтобы они все точно проснулись и почувствовали себя в безопасности. Чтобы убедились, что она «сбежала», как, возможно, они и надеялись.
Потом она вернулась. Поднялась по лестнице и, не доставая ключа, нажала кнопку звонка. Длинно, настойчиво.
Дверь открыл Алексей. Он был в мятых трениках, без майки, с телефоном в руке. Увидев ее, его лицо исказилось гримасой раздражения.
— Чего звонишь? Своих ключей нет? — бросил он, пытаясь закрыть дверь.
Но Маша уперлась ладонью в полотно двери.
— Я не буду заходить со старым ключом. Я пришла сменить замок. Попрошу вас всех на время выйти.
Он замер, не понимая.
— Чего?
— Я, как собственник, меняю дверной замок. Процедура займет пятнадцать минут. Прошу вас выйти в подъезд, — она говорила громко, четко, чтобы слышали все внутри.
Из глубины квартиры донесся возмущенный визг Светланы. Алексей отступил на шаг, и его лицо побагровело от ярости.
— Ты совсем охренела?! Это мой дом! Ты не имеешь права менять замки без моего согласия!
— Это не твой дом. И согласие гостей на смену замков собственнику не требуется, — ответила Маша, доставая из сумки коробку с новым замком. — Выходите, пожалуйста. Или позовите мать и сестру с детьми. Я подожду.
Алексей вдруг рванулся вперед, пытаясь вырвать коробку из ее рук. Маша отшатнулась, и коробка упала на пол. В этот момент из квартиры высыпали остальные: Светлана в том самом халате, Кира с испуганным лицом, дети.
— Что происходит? Мария, ты что творишь? — завопила Светлана.
— Я меняю замок. Вы не съехали в оговоренный срок. Теперь я принимаю меры. В последний раз прошу вас выйти в подъезд.
— Никуда мы не выйдем! Это наш дом! — пронзительно крикнула Светлана, хватая Алексея за руку. — Сынок, не пускай ее! Она сумасшедшая!
Алексей, ободренный поддержкой, грубо толкнул Машу в плечо, отбрасывая ее от порога.
— Убирайся отсюда к черту со своим замком! Поняла? Иначе будет хуже.
Маша отступила на лестничную площадку. Ее сердце бешено колотилось, но руки не дрожали. Она достала телефон.
— Хорошо. Тогда я вызываю полицию. Прямо сейчас.
Она начала набирать 102.
Это подействовало как удар тока. Алексей метнулся к ней, пытаясь выбить телефон.
— Не смей!
Но она уже отошла к перилам, прикрыв телефон телом.
— Алло? Дежурная часть? — сказала она в трубку, глядя прямо на него. — Я, собственник квартиры по адресу [точный адрес]. В моей квартире находятся посторонние лица, которые отказываются добровольно покинуть помещение, мешают мне произвести смену замка и угрожают. Прошу направить наряд.
Она четко продиктовала адрес, назвала свою фамилию и повесила трубку. В глазах Алексея, стоявшего в двух шагах от нее, было дикое, животное недоумение. Он не верил, что она доведет до конца.
— Ты… ты это серьезно? — прошипел он.
— Абсолютно.
Следующие двадцать минут были самыми долгими в ее жизни. Они стояли в подъезде: она — у перил, они — у открытой двери своей, нет, ЕЕ квартиры, и пялились на нее с ненавистью. Светлана то рыдала, то кричала, что у нее давление, что Маша убийца. Кира тихо плакала, прижимая к себе детей. Алексей курил одну сигарету за другой, бросая окурки на пол, его взгляд был похож на взгляд загнанного волка, который еще не понял, что попал в капкан.
Когда на лестнице послышались тяжелые шаги и мужские голоса, Маша почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Но это была не слабость. Это было страшное, всепоглощающее облегчение.
Поднялись двое: участковый, немолодой мужчина с усталым лицом, и молодой патрульный.
— Кто здесь вызывал? Что за беспорядок? — строго спросил участковый, окидывая взглядом собравшихся.
Маша сделала шаг вперед.
— Я. Я собственница. Эти люди незаконно занимают мою квартиру, отказываются съехать и мешают мне поменять замок.
Алексей тут же набросился, его тон стал заискивающе-грубым, «мужским»:
— Товарищ полицейский, это недоразумение! Мы тут семьей живем! Это моя девушка, мы ссоримся, она с горя голову потеряла!
Участковый, не глядя на него, повернулся к Маше.
— Документы на квартиру есть?
— Да.
Она подала ему паспорт и свидетельство. Он внимательно посмотрел, сверил адреса.
— А вы кто? — спросил он у Алексея.
— Я… я здесь живу! Плачу за коммуналку!
— Прописан здесь?
— Нет, но…
— А вы? — участковый посмотрел на Светлану и Киру.
— Мы родственники! Гости! — выкрикнула Светлана.
— Прописаны здесь? Разрешение на временное проживание от собственника есть?
Молчание было красноречивее любых слов. Участковый тяжело вздохнул, как человек, видевший подобное сто раз.
— Гражданин, — обратился он к Алексею. — Вы не зарегистрированы по данному адресу. Фактически, вы находитесь в квартире на основании устного разрешения собственницы. Собственница свое разрешение отзывает. Вы обязаны немедленно освободить помещение. Это ее законное право. Ваши личные взаимоотношения полицию не интересуют.
— Но как же? Куда нам? — завопил Алексей, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только паническое бессилие.
— Это не вопрос к полиции. Вопрос к вам. Собственница вызывает слесаря, меняет замок. Если после этого вы попытаетесь проникнуть в квартиру — это будет уже незаконное проникновение. Понятно?
Алексей стоял, опустив голову, сжав кулаки. Он был раздавлен не физически, а юридически. Его миф о «хозяине» рассыпался в прах перед скучными казенными фразами участкового.
— А наши вещи? — тихо спросила Кира.
— Вещи можете забрать сейчас, в присутствии собственницы и нас, — сказал участковый. — Составляем акт. Быстро собирайте самое необходимое. Остальное — по договоренности с ней, но жить здесь вы больше не можете.
Последующие полчаса были сюрреалистичны. Под наблюдением полиции Светлана, рыдая и проклиная Машу, Киру и всю несправедливую жизнь, стала сгребать свои вещи в сумки. Кира, молча плача, собирала детские одежки. Алексей, мрачный как туча, грубо сдергивал со стола свой компьютер, бросал его в коробку. Маша стояла у стены, наблюдая за этим, с паспортом и свидетельством в руках — своими щитами и мечами.
Когда самое необходимое было вынесено в подъезд, слесарь, вызванный Машей еще до приезда полиции, приступил к работе. Звук сверления, казалось, резал саму ткань реальности, в которой они жили все эти недели.
Новый замок щелкнул, свежо и звонко. Маша вставила в него два ключа, один положила в карман, второй отдала слесарю. Она подписала акт у участкового. Полиция, дав последние разъяснения о недопустимости угроз и попыток проникновения, ушла.
В опустевшей, но по-прежнему загаженной квартире осталась она одна. Стояла тишина, непривычная, оглушительная. На полу валялись забытые детские носочки, на столе — кружка Алексея. Диван, его диван, все еще стоял на месте, огромный и чужой.
Она медленно обошла круг. Заглянула в ванную: там висели чужие полотенца. На кухне — гора немытой посуды. Она подошла к шкафу, открыла его. Бархатный халат, смятый, брошенный на полку, наконец-то лежал на своем месте.
Маша взяла его, прижала к лицу. Пахло чужими духами, кухней и безысходностью. Она не плакала. Она просто стояла, слушая тишину, которая снова была ее. Разрушенную, выстраданную, но свою. Первый раунд был выигран. Но она знала — это еще не конец. За дверью с новым замком оставался ее бывший муж, его мать и сестра с детьми. И в их глазах она прочла обещание мести.
Первая ночь в опустевшей квартире не принесла покоя. Маша ворочалась на своей кровати, и каждый скрип дома, каждый шорох в подъезде заставлял ее вздрагивать и прислушиваться. Ее мозг, привыкший к постоянному фоновому шуму чужих голосов, плача, телевизора, теперь в тишине выдавал тревожные фантомы. Ей слышались шаги за дверью, детский смех, голос Светланы. Она вставала, подходила к двери, смотрела в глазок — на площадке было пусто и темно.
Она была одна. Окончательно и бесповоротно. И этот факт был одновременно и лекарством, и новой, незнакомой болезнью. Свобода оказалась колючей и очень тихой.
Утром раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Сердце екнуло. Она подошла к глазку. Алексей. Один. Лицо осунувшееся, небритое, с темными кругами под глазами. В руках он держал связку пустых сумок.
Маша открыла дверь, но не сняла цепочку. Между ними теперь была не только психологическая, но и эта металлическая преграда.
— Чего пришел?
— Вещи забрать. Диван. Стол. Ты же не выбросила?
— Нет. Забирай.
Она закрыла дверь, отстегнула цепочку и впустила его. Он вошел, не глядя на нее, и сразу направился в комнату. Начал грубо отключать провода от системного блока, сдергивать со стола монитор. В комнате стоял гулкая тишина, нарушаемая только звуком отодвигаемой мебели.
— Куда везешь? — спросила Маша, стоя на пороге.
— Не твое дело, — отрезал он, не оборачиваясь. Потом, будто не выдержав, резко развернулся. — Довольна? Выгнала всех, как щенков. Полицию на меня навела. Хороша.
— Я защищала свой дом, Алексей. Ты пытался его украсть. Не физически, а так, потихоньку, вместе с твоей мамашей. Под предлогом «семьи» и «трудностей».
— Украсть! — он горько фыркнул. — Да я тебе жизнь готов был посвятить! А ты оказалась мелочной, расчетливой душой. Квартира для тебя важнее людей.
— Не квартира, — тихо, но четко сказала Маша. — Мое право выбирать, с кем и как мне жить. Ты это право у меня отнимал. И твоя мать. Вы вели себя как захватчики, а не как близкие люди. И когда я перестала быть удобной, ты начал угрожать. Какая уж тут «жизнь».
Он отвернулся, с силой запихивая в сумку кабели.
— Я просто хотел семью. Нормальную семью, где все вместе.
— Семья строится на уважении, Алексей. А не на том, что один человек безропотно отдает другому все, что имеет, включая свое право на тишину и личные вещи. Ты хотел не семью. Ты хотел базу. Уютную, обжитую, с готовым бытом. И готовую женщину, которая будет этот быт обслуживать. Просто в этот раз база оказалась с другим названием.
Он замолчал. Слова, казалось, достигли цели. Он не спорил. Закончив собирать электронику, он подошел к дивану.
— Поможешь вынести?
— Нет. Найми грузчиков. Или зови друзей. Это твоя проблема.
Он с ненавистью посмотрел на нее, затем начал в одиночку дергать тяжелый диван, царапая им паркет. Скрежет стоял ужасный. Маша не остановила его. Пусть царапает. Потом зашпаклюет и залакирует. Следы сотрутся.
Когда основное было вынесено в подъезд, он вернулся за последними мелочами. В дверях он остановился.
— Ключи от старого замка, — сказал он, протягивая руку.
— Выбросила. Они теперь бесполезны.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Не о ней, а об упущенном удобном варианте, о разрушенных планах.
— Мама… она тебе этого не простит. Клянется, что доведет тебя.
— Пусть клянется. Следующий ее визит с угрозами закончится заявлением о клевете и психологическом насилии. У меня есть скриншоты ее голосовых сообщений, — Маша солгала, но сказала это так уверенно, что он поверил. Его лицо исказилось.
— Прекрасная ты стала. Настоящая стерва.
— Стерва, которая больше не позволяет вытирать об себя ноги. Да, — она сделала шаг вперед, к двери. — Все? Больше твоих вещей здесь нет?
Он, ничего не ответив, вышел. Она закрыла дверь, повернула ключ, щелкнул новый, крепкий замок. И снова тишина. Но теперь это была тишина после битвы.
Через несколько дней позвонила Кира. Голос у нее был тихий, усталый.
— Маш… я просто хотела сказать… мы устроились. Временно, в общежитии при работе, но это хоть что-то. Спасибо, что пустила тогда… хоть на время. И… извини. За все.
— Я не злюсь на тебя, Кира. Желаю тебе сил. Правда.
— Я знаю. Просто… он и правда думал, что вы будете вместе. Что это надолго. Он так умеет — верить в то, во что хочет верить.
— Да, — сказала Маша. — Умеет.
Она повесила трубку и поняла, что никаких чувств к Кире, кроме легкой грусти, у нее не осталось. Та стала просто персонажем из тяжелого сна.
Уборка заняла недели. Она выкинула все, что напоминало о том времени: чужие полотенца, оставшиеся детские игрушки, дешевую косметику Светланы. Отдраивала ванную, мыла окна, выветривала запах чужих духов и готовки. Бабушкин халат она отнесла в химчистку. Когда его привезли обратно, чистый, пахнущий не нафталином, а свежестью, она надела его, села в свое, вернувшееся на место у окна кресло и смотрела на пустующее пространство в центре комнаты, где стоял диван.
Комната казалась огромной, непривычно просторной и немного пугающей в своей пустоте. Она должна была заново научиться ее заполнять. Не вещами, а собой. Своими желаниями, а не необходимостью уступать.
Однажды вечером, уже в сумерках, она сидела в этом кресле с чашкой чая. В квартире было идеально чисто, тихо и пусто. Она смотрела, как за окном зажигаются огни в окнах других домов. В каждом — своя история, свои драмы, свои маленькие победы и поражения.
Она подняла телефон, пролистала контакты. Остановилась на имени «Мама». Они не очень близко общались в последнее время, мама жила в другом городе. Маша набрала номер.
— Алло, дочка? — обрадованный голос, привычный и родной.
— Мам, привет. Как ты?
— Да все хорошо, солнышко. А ты как? Что-то голос у тебя усталый.
— Я… у меня тут были некоторые сложности. С жильем. Но теперь все разрешилось.
— Расскажешь?
— Обязательно. Но попозже. Я просто… просто хотела услышать твой голос. И сказать, что все хорошо. Что я дома.
Она расплакалась. Тихо, без истерики. Слезы текли сами по себе, смывая остатки напряжения, страха и гнева. Она не пыталась их остановить.
— Доченька, милая… Ты уверена, что все хорошо?
— Да, мам. Правда. Просто… дом пахнет свободой. И теперь мне предстоит научиться в нем жить.
Она попрощалась, пообещав перезвонить в выходные и все подробно рассказать. Поставила чашку в раковину. Прошла по квартире, выключая свет. В прихожей ее взгляд упал на блестящую, новую скважину замка. Она провела пальцем по холодному металлу.
Потом она легла в свою кровать, на свои свежие простыни, и укрылась своим одеялом. За окном шумел город. Где-то там были Алексей, Светлана, Кира. У каждого своя дорога. А здесь, внутри этих стен с чистым, свежим воздухом, начиналась ее. Долгая, медленная, непростая дорога к себе. К той, которая не боится сказать «нет». К той, для которой слово «мой» — не признак жадности, а знак уважения к собственной жизни.
Она закрыла глаза. Впервые за много месяцев сон пришел быстро, глубокий и без сновидений. Крепость была отбита. Теперь предстояло ее заново отстроить. Но уже по своим чертежам.