"Разжимая кулаки" реж. К.Коваленко
Кира Коваленко сделала “Тесноту” еще теснее. Поселок Мизур в горах Северной Осетии- это даже не Нальчик. Тот, пусть и небольшой, все всех знают, но все-таки столичный. Мизур- это несколько панельных многоэтажек, втиснутых в горы, школа, крохотный магазинчик рядом с автобусной остановкой, строящийся то ли тоннель, то ли мост. Все. Тут даже на “все всех знают”. Тут “ все про всех знают”. Теснота комнат и подсобок у Балагова, в которые втискивались разные мечты, уклады, представления о приличном- неприличном, полезном- неполезном, у Коваленко скукоживаются даже не до отдельного угла в комнате- до крепких объятий, из которых не вырваться. Крепких до крайней степени интимности, когда не только слова, интонации, выражение глаз, запах тел становится маркером, гарантом стабильности или тревожным сигналом о вторжении чужих.
Поначалу лента Коваленко притворяется типичным феминистским кино о нелегкой доле женщины, живущей на Кавказе. Молодая девушка Ада живет не просто в осетинском поселке- она живет в исключительно- мужском мире. Отец, два брата, соседи, покупатели и воздыхатели- это мужчины разных возрастов, разного опыта, разного достатка, но объединенных этикой и правилами поведения “ лиц кавказской национальности” у себя на Кавказе. Единственный , помимо Ады, женский персонаж- напарница по торговле в магазине , отнесена куда-то на периферию сюжета. Отношения между женщинами- коллегами совершенно неинтересны. Для Коваленко и соавтора сценария Любови Мульменко принципиально важен вот этот момент: одна среди мужчин.
Отец- хозяин. Он держит при себе паспорт Ады, чтобы не могла уехать из Мизура, заставляет выливать найденные у дочери духи, чтобы ничто и никто не примешивался к духу рода. Он упорно не замечает, что Ада- взрослая девушка, для себя он ее законсервировал в нежном несмышленном возрасте. Тиран, деспот и хозяин. Старший брат, Аким, который строит свою взрослую жизнь подальше от родительской опеки- в славном городе Ростове-на-Дону. Но возвращается в родной Мизур. На время? Насовсем? Что-то не сложилось в большом городе? Надо раны залечить родным горным воздухом? Просто проголодался ? И то, и другое, и третье. Он может увезти Аду из тесного тупикового Мизура. Он и не против. Но вековой уклад требует от Акима согласия старшего рода. А такого согласия нет. Младший брат Дакко , еще школьник. Гормоны бурлят, развернуться им негде. Покатушки на машинах на школьном дворе,мальчишеские тусовки у горячих горных источников, дискотека, первое крутое опьянение и старшая сестра Ада, как наставник, советчик. У Дакко есть только вечное сегодня. Вчера забыто. Будущее слишком далеко. Есть еще Тамик. Навязчивый ухажер. Привыкший добиваться своего всеми доступными способами. В основном, обманами и розыгрышами. Вот она ,доля женщины с Кавказа: стирать, готовить, накрывать столы, быть послушной дочерью, верной сестрой, гордой, но в меру кокетливой невестой. Сценарий прописан жесткий. Импровизация преследуется и исключается.
В принципе, даже эта ,достаточно предсказуемая линия, написана и сыграна без дидактики и с выходом из жестких рамок правил хорошего тона. Тонкое наблюдение за жизнью кавказской глубинки популярный, хотя и поднадоевший феминистский нарратив, разбавляет точными бытовыми зарисовками из серии “их нравы”. Но примерно в тот момент, когда кинокартина выходит на финишную прямую, сценарист и режиссер делают вираж, от которого дух захватывает. Ход, который заставляет все уже увиденное переосмыслить и дать совершенно иные оценки.
Странная травма, которая делает Аду, не до конца здоровым человеком, оказывается получена в результате взрыва. А взрыв прогремел в школе, когда школу ту брали штурмом спецназовцы. А брали они ее штурмом, потому, что школу ту захватили террористы. И среди захваченных заложников была ученица младших классов Ада. И теперь все, что ниже пояса скрывается под одеждой, у нее разворочено и заштопано. С тех пор прошло 14 лет. Такие травмы на Кавказе не забывают никогда. Если уж пользование духами воспринимается, как претензия на предательство рода, то посягательство на жизнь родных и близких- по старым традициям требовало кровной мести и не важно до какого колена.
С этого момента все то, что представлялось непоследовательным и хаотичным оказывается обладает железной логикой и правдой. И железные объятия отца в фильме могут понять лишь те, кто однажды оказался перед угрозой потери ребенка. Объятия до судорог, до столбняка. Объятия, чтобы спасти жизнь, но не давать жить. Ведь каждый шаг за порогом родного дома несет смертельную опасность. Ведь там, в большом мире , все непредсказуемо и сложно. Не то, что здесь, на конце иглы- в маленьком поселке Мизур, где все про всех все знают.
Школа Александра Сокурова сделала великую вещь. Ее выпускники Кантемир Балагов, Владимир Битоков, а теперь и Кира Коваленко сняли с образа российского Северного Кавказа в отечественном кино дурацкий оперетточный флер “ всероссийской кузницы, всероссийской житницы и всероссийской здравницы”. Никаких тебе кунаков, обрядов и прочей юго-восточной дребедени. В их фильмах современный Кавказ - место встречи ветхозаветных норм и современных реалий. И они между собой конфликтуют. Эхо этого конфликта в безудержной стрельбе холостыми по случаю и без: свадьба, рождение ребенка, юбилей. Эхо в музыке на школьной осетинской дискотеке: трек на русском продолжается текстом на чеченском языке. И это, заметьте, в Осетии. Эхо в нехитрых развлечениях тинейджеров из кавказской глубинки: обстрелу взрыв- пакетами брандмауэра типовой девятиэтажки. А бывшая белая безликая глухая стена, покрывшись черными следами от этих “безопасных” взрывов- визуальный образ этой невидимой войны.
Вслед за Балаговым, Коваленко сделала цветной фильм почти монохромным. Больше того, два основных цвета в палитре совпадают с “Теснотой”- это черный и желтый. Отказалась Коваленко лишь от мертвенно-холодного синего. Психиатры утверждают : сочетание черного и желтого свидетельствует о душевном нездоровье, психическом надломе. Это важно. Но важны и оттенки. В “Разжимая кулаки” нет яркого желтого. Нежно- абрикосовый в эпизодах на природе и темно-золотистый , уютно-домашний в интерьерах. И черный не из числа тех, которым рисуют мрак. Пепельно- антрацитовый цвет гор, благородный нуар дома. Движение от провокативно- нездоровой колористики в сторону благородных тонов, но имеющим в основе цвета психического раздрая- это тонкий режиссерский ход. Намек и напоминание: сейчас контрастность и колористический конфликт погашены, но противостояние никуда не исчезло.
Отец паспорт отдаст. Ада получит шанс уехать. Получит шанс на операцию и, возможно, на материнство. И отец , может быть когда -нибудь, станет дедом, а не только отцом, который не может отпустить прошлое. Паспорт отдаст добровольно. Железные объятия раскрыть не сможет. Только с помощью спазмолитического укола. Авторы суровы , но и правдивы: по доброй воле разжать кулаки, сжатые в страшные годы Кавказа, вряд ли получится.
Аким и Ада летят на мотоцикле по дороге. Это уже не горный серпантин. Долинная трасса. Еще Осетия. По дороге, обгоняя мотоцикл, несется свадебный кортеж. Стрельба холостыми налево и направо, восторженные крики и бело-желто- красное знамя Республики Северная Осетия- Алания. На капоте- свадебный пупс. В машине невеста, которая выглядит, как пародия на пупса. Радость под канонаду ружейных залпов. Блаженство под экзальтированные крики. Госсимволика, драпирующая счастье в личной жизни. Ада соскочила с конца иглы, которым и является по сути Мизур. И оказалась в яйце с очень прочной скорлупой- в Северной Осетии. Яйцо это в утке, утка в зайце. И тесно будет везде. Потому можно просто бросить сумку с паспортом на дороге, прямо под колеса чужой свадьбы. И остаться на конце иглы. Тем более, что на самом ее кончике - смерть отца. Пока только чисто гипотетическая.