Поезд мерно постукивал на стыках, убаюкивая пассажиров. В купе нас было четверо: я, молодая женщина Марина с пятилетней дочкой-непоседой и пожилая дама с удивительно печальными глазами, представившаяся Анной Сергеевной.
Маленькая Алиса извела мать: она то пыталась залезть на верхнюю полку, то выбегала в коридор, оглашая вагон звонким смехом. Марина, бледная от усталости, едва успевала ловить дочку за подол платья.
Все изменилось, когда Анна Сергеевна молча открыла старый ридикюль. Она достала тонкую книжку в бархатном переплете с тиснением, которое странно поблескивало при свете тусклой салонной лампы. Стоило девочке коснуться страниц, как она замерла. В купе воцарилась тишина, прерываемая лишь шелестом бумаги.
— Спасибо вам огромное, — прошептала Марина, опускаясь на полку. — Она у меня просто ураган.
— Дети — это жизнь, — тихо ответила Анна Сергеевна, и её голос дрогнул. — Я эту книжку внучке везу. Долгожданной... единственной.
По её щеке скатилась слеза. В этом жесте было столько невыплаканной боли, что мы с Мариной невольно переглянулись. Женщина глубоко вздохнула, глядя в черное зеркало окна, и начала свой рассказ.
— Свою дочь, Лилечку, я родила в холодный ноябрь. Когда мне её впервые принесли, я испугалась. Она была не просто некрасивой — она казалась болезненным наброском человека: кожа в серых пятнах, глаза впалые, тельце сухое, как щепка. Муж, заглянув в конверт, даже не взял её на руки. «В кого она такая страшила?» — только и бросил он, уходя курить на лестницу.
Лиля росла изгоем. В школе её называли «Кикиморой», мальчишки бросали в спину липкие снежки, а учителя отводили глаза. В восемнадцать лет она впервые полюбила — искренне, отчаянно, как умеют только те, кто обделен вниманием. Её избранник, местный красавец, на её признание лишь расхохотался при всей компании: «Ты в зеркало-то смотрела? От тебя за версту сыростью пахнет».
Той ночью Лиля выпила всё, что нашла в аптечке. В реанимации, глядя на её синие губы и измученное лицо, я молила о чуде. И чудо явилось.
Я уснула прямо на стуле у её кровати. И приснился мне лес. Но не живой, а мертвый — черные стволы, затянутые склизким мхом. Я вышла на поляну, где на гнилом поваленном дереве сидело оно. Существо было похоже на комок старой ветоши и сырой земли, а вместо лица — провал, в котором мерцали два желтых огонька.
— Хочешь, чтобы дочь расцвела? — голос существа напоминал хруст сухих костей. — Я дам ей красоту, какой мир не видел. Но за всё нужно платить. Согласна?
Я, обезумевшая от горя, выдохнула: «Да». В ту же секунду я проснулась от того, что Лиля открыла глаза. И в них больше не было боли.
Трансформация пугала. За полгода Лиля превратилась в неземную красавицу. Волосы стали густыми, цвета темного шоколада, кожа засияла фарфором, а взгляд стал таким глубоким, что мужчины на улицах оборачивались, забывая, куда шли. Она вышла замуж за прекрасного человека, который буквально носил её на руках.
Но за счастье пришел счет.
Когда Лиля забеременела первым, мне снова приснился тот лес. Тварь на бревне довольно облизнулась: «Пора платить».
Мальчик родился на седьмом месяце. Он был прекрасен, как ангел, но на третий день его сердце просто остановилось. Врачи разводили руками — патологий нет. Синдром внезапной смерти.
Потом была вторая беременность. Девочка. Снова три дня — и тишина в колыбели. К четвертому разу Лиля была тенью самой себя. Красота начала осыпаться с неё, как сухая штукатурка. Она старела на глазах, возвращаясь к своему прежнему, невзрачному облику.
После четвертых похорон тварь во сне сказала:
— Наелась я. Хватит с тебя. Живите теперь, «красавицы».
Лиля снова забеременела. Мы дрожали над каждым её вдохом. И вот чудо — родилась дочка. Здоровая, доношенная, крепкая. Мы назвали её в честь жизни — Витой. Она росла, и с каждым годом становилась всё прекраснее, впитывая в себя ту самую магическую красоту, которую когда-то получила её мать.
Я думала, всё кончилось. Но неделю назад мне снова приснился лес.
Поляна заросла колючим терновником, а существо на дереве стало больше, жирнее. Оно поскребло когтями по коре и прохрипело:
— Проголодалось я... Внучка у тебя больно хороша. Сладкая будет расплата. Жди.
Анна Сергеевна замолчала. В купе стало невыносимо холодно, хотя печка в вагоне работала на полную мощность. Она бережно забрала у спящей Алисы книжку.
— Вот и еду теперь к ним, — прошептала она. — Не знаю, с чем встречусь. Может, молитвами отмолю, а может...
Она не договорила. Мы с Мариной так и сидели в тишине до самой станции, не решаясь даже пошевелиться, пока пожилая женщина не исчезла в утреннем тумане перрона, прижимая к груди яркую детскую книжку.