— Дом без тебя пустой, Вер. Ты же сама понимаешь, — сказала тётя Нина так, будто речь шла не о старом деревянном доме на окраине, а о живом существе, которое страдает от одиночества.
Она стояла в сенях, уперев руки в бока, и смотрела на Веру так, как смотрят на должника: без злости, но с тихой уверенностью, что сейчас всё будет “как надо”.
Вера поставила чемодан на скрипучий пол, вдохнула запах сырости, старой краски и моли — и на секунду ей показалось, что время откатилось лет на пятнадцать.
— Тётя Нин, я приехала на три дня. Подписать бумаги, встретиться с риэлтором, — Вера с трудом улыбнулась. — И всё. В понедельник у меня созвон в девять утра, я улетаю в воскресенье.
— Риэлтор… — тётя Нина поморщилась, будто Вера произнесла неприличное слово. — На что ты его зовёшь? Дом показывать? Ты с ума сошла. Твой отец в гробу перевернётся.
— Папы нет уже восемь лет, — ровно сказала Вера. — И именно поэтому мне нужно закрыть эту историю.
Тётя Нина фыркнула, прошла мимо, задев плечом Веру, и громко крикнула в дом:
— Илюша! Вера приехала!
Из комнаты высунулся Илья — младший брат. Высокий, чуть расплывшийся, с вечно усталым лицом и глазами, которые не смотрели, а оценивали. Он держал в руке кружку, на футболке было пятно, как карта неизвестной страны.
— О, сеструха… — протянул он. — Ну здравствуй.
— Привет, Илья, — Вера попыталась обнять его, но брат отступил на полшага.
— Ты вовремя, — сказал он без улыбки. — Тут как раз вопрос назрел.
Вера подняла брови.
— Какой вопрос?
— Ну… — он почесал подбородок. — Если ты дом продаёшь, то куда деньги? Ты же понимаешь, это… семейное.
Тётя Нина сразу подхватила:
— Конечно, семейное. Дом — наш общий, Верочка. Ты тут выросла. Илюша тут вырос. Я тебя вообще на ноги поставила, когда твоя мать… — она махнула рукой, будто вычеркивала слово “мать” из мира. — Я тебе последнее отдавала, не забывай.
Вера почувствовала, как в груди поднимается знакомая тяжесть. Та самая, которая всю жизнь начиналась с фразы “не забывай”.
— Дом оформлен на меня, — тихо сказала она. — По завещанию. Я плачу налоги, я плачу за коммуналку, даже когда здесь никто не живёт.
— Так потому что ты у нас богатая! — Илья оживился. — Тебе что, жалко? Ты в своей Риге кофе по три евро пьёшь, а мы тут…
— В Риге я пашу, Илья, — резко сказала Вера. — По двенадцать часов. И кофе я пью из автомата, если успеваю.
Тётя Нина сделала лицо “я обиделась”:
— Слушай, Вер, не надо на нас кричать. Мы же по-хорошему.
— По-хорошему — это когда меня встречают, а не сразу делят мои деньги, — Вера подняла чемодан. — Я устала. Давайте позже.
Она прошла в свою старую комнату. Там всё было как тогда: облупившиеся обои с бледными ромашками, узкая кровать, шкаф, который пах нафталином. На подоконнике — засохший цветок в банке. Вера поставила чемодан и села, не раздеваясь.
Ей казалось, что дом действительно тянет — как липкая глина. Стоит присесть, и уже трудно встать.
Вечером за столом тётя Нина выставила всё лучшее: картошка, солёные огурцы, котлеты. Вера невольно улыбнулась — котлеты у тёти всегда были “праздничными”.
— Ну, рассказывай, — тётя Нина налила себе чай и посмотрела на Веру теплее. — Ты там… одна всё ещё?
Илья хмыкнул:
— Да кому она нужна с таким характером.
— Илья, — одёрнула его тётя, но без настоящей строгости. — Не язви.
Вера сжала вилку.
— Да, одна. И давайте без этого, ладно? Я приехала не про личное.
— Так личное и есть, — тётя Нина вздохнула. — Ты же как перекати-поле. Ни семьи, ни корней. А дом — это корень. Дом тебя держит.
— Дом меня не держит, тётя, — Вера старалась говорить спокойно. — Дом меня выматывает. Я каждый месяц перевожу за него налоги, страховку, электричество. Здесь никто не живёт, а я плачу, как за живое.
— Так заселяйся! — оживился Илья. — О! Слушай, а давай так: ты дом не продаёшь, а я сюда перееду. Ну, типа, чтоб не пустовал. И… — он сделал паузу, подбирая слова, — ты мне поможешь с ремонтом.
— С ремонтом? — Вера посмотрела на него. — Ты хочешь, чтобы я оплатила ремонт дома, в котором будет жить взрослый мужчина тридцати лет?
— А чё такого? — Илья развёл руками. — Ты же всё равно бабки вбухнешь, если продавать будешь: риэлтор, документы, то-сё… А так дом останется в семье.
Тётя Нина кивнула, как будто всё уже решено:
— Илюша прав. Ты дом продашь — деньги разлетятся. А дом останется. Мы тут… мы присмотрим. А ты будешь знать: есть куда вернуться.
Вера почувствовала, как в ней поднимается раздражение — не вспышкой, а волной.
— Мне некуда возвращаться, — сказала она. — Я не хочу возвращаться. Я хочу жить сейчас.
Тётя Нина щёлкнула языком:
— Вот опять. “Я хочу”. Слушай, Вер, а ты не думала, что не всё в жизни про “хочу”? Есть ещё “надо”. Мы же не чужие.
Илья с азартом подхватил:
— И вообще, если ты продаёшь, то справедливо поделить. Ну, не всё, конечно… но хотя бы половину. Мне бы закрыть кредит. Там всего двести восемьдесят тысяч осталось.
Вера медленно подняла голову.
— Кредит? На что?
— Да так… — Илья отвёл взгляд. — Машину хотел взять, чтобы в доставку нормально работать, а потом… ну, короче, не пошло.
— “Не пошло” — это ты два месяца поездил и продал её дешевле? — Вера почувствовала, как голос становится жёстче. — И теперь “всего двести восемьдесят” — это “мелочь”, которую я должна закрыть?
Тётя Нина тут же вмешалась:
— Верочка, не начинай. Ты же знаешь, у Илюши жизнь непростая. И вообще, ты всегда была умная, самостоятельная. Тебе проще.
“Тебе проще”.
Эта фраза всегда звучала как приговор.
Вера встала.
— Я устала. Я пойду спать.
— А поговорить? — тётя Нина подняла брови. — Ты же приехала. Или ты сбежишь, как всегда?
Вера остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Я не сбегаю. Я выживаю.
Ночью она долго не могла уснуть. Дом скрипел, будто шептал что-то в углу. Из комнаты Ильи доносились смешки и щелчки телефона — он с кем-то переписывался. Вера лежала и смотрела в потолок, где от старой лампы осталось жёлтое пятно.
Она вспоминала, как в семнадцать лет стояла на этой же кухне, держала мокрую тряпку и мыла полы после очередного тётиного “подработаю ещё немножко, а ты учись”. Тогда тётя Нина казалась ей спасением: забрала из квартиры матери, где постоянно пахло спиртом и чужими мужчинами. Вера была благодарна. Она думала: “Я отплачу. Я обязана.”
И платила.
Сначала — хорошими оценками. Потом — подработками. Потом — деньгами.
Когда она уехала учиться в другой город, тётя звонила каждую неделю:
— Верочка, ну ты же понимаешь… Илюше обувь нужна. Ну ты же умница, выручишь.
Когда Вера устроилась на нормальную работу, звонки стали чаще:
— Вер, у нас тут счёт за газ. Ну ты же не бросишь.
Она не бросала. Она приезжала, переводила, слушала “спасибо, родная”, и думала, что так и должно быть.
Только почему-то в её жизни не оставалось места ни для чего другого.
Однажды в Риге коллега спросила:
— А ты почему никогда не берёшь отпуск?
Вера улыбнулась тогда, как всегда:
— У меня дом.
Она не сказала, что “дом” — это не стены. Это люди, которые держат тебя за горло словом “совесть”.
Утром Вера вышла во двор. Двор был заросший, снег лежал грязными островками, под ногами хлюпала вода. Дом снаружи выглядел ещё старше: перекошенные рамы, облупившаяся краска, крыльцо, которое проседало.
К воротам подъехала машина. Из неё вышел мужчина лет сорока, в чистой куртке и с папкой.
— Доброе утро. Вера? — он протянул руку. — Сергей, риэлтор. Созванивались.
— Да, проходите, — Вера кивнула.
Тётя Нина вылетела на крыльцо, как сторожевой пёс.
— А вы кто такой? — подозрительно.
— Сергей. Мы с Верой договаривались. Осмотр…
— Осмотр чего? — тётя Нина прищурилась. — Это дом семейный. Тут люди живут.
— Никто тут не живёт, тётя, — устало сказала Вера. — Не надо.
Илья появился в дверях с кружкой:
— О, риэлтор. Ну-ну. И сколько ты за эту рухлядь хочешь, сеструха?
Сергей кашлянул, явно чувствуя себя лишним.
— Я осмотрю состояние, сделаю фото, предложу вилку цены. Район… — он заглянул в папку, — средний, но участок неплохой.
— Участок… — тётя Нина скривилась. — Тут огород можно держать, курей.
— Кому? — Вера не выдержала. — Тётя, вы последний раз огород держали десять лет назад.
Тётя Нина вздохнула, как мученица.
— Вот видите? — сказала она Сергею. — Она у нас городская стала. Стыдится. А дом — это память. Это же отец её руками строил.
Сергей неловко улыбнулся:
— Я понимаю. Но рынок…
— Рынок… — тётя Нина фыркнула. — Всё у вас рынок. А совесть где?
Вера почувствовала, как у неё начинает дрожать челюсть.
— Тётя Нина, — сказала она тихо, но твёрдо, — Сергей здесь потому, что я продаю дом. Это не обсуждается.
Илья поставил кружку на подоконник так, что та звякнула.
— А если мы против? — сказал он. — Мы тоже семья. Мы тоже здесь жили.
— Жили, — Вера посмотрела на него. — Когда были детьми. Сейчас ты живёшь у тёти. И знаешь почему? Потому что у тебя всё “не пошло”.
Илья вспыхнул:
— Ты думаешь, ты такая правильная? Уехала, бросила нас, и теперь приехала, чтобы последнее забрать?
— Я не забираю последнее, — Вера почувствовала, как в груди становится горячо. — Я забираю своё. То, что мне оставил отец. Потому что я — единственная, кто за этот дом платил.
Сергей аккуратно сказал:
— Давайте я пока дом осмотрю, а вы… обсудите.
— Обсудите! — Илья рассмеялся. — Да она уже всё решила. Ей плевать.
Тётя Нина вцепилась в Веру взглядом:
— Верочка, ты правда так сделаешь? Продашь? И что, мы… мы тут как?
— Как все взрослые люди, тётя, — Вера с усилием выдохнула. — Сами.
Днём Вера поехала в МФЦ — оформить выписки. Сергей подсказал, что лучше сразу собрать всё, чтобы потом не бегать. В очереди Вера сидела рядом с женщиной в пуховике, которая говорила по телефону:
— Да, сынок, я тебе перевела пять тысяч. Только смотри, не на глупости…
Вера усмехнулась. Пять тысяч. “Не на глупости”.
Её “не на глупости” давно превратилось в сотни тысяч, которые уходили в чёрную дыру под названием “родные”.
Телефон вибрировал: тётя Нина.
Вера не взяла.
Через минуту — Илья.
Она тоже не взяла.
Потом пришло сообщение от тёти:
“Верочка, мы обижены. Ты себя ведёшь так, будто мы враги. Возвращайся домой, поговорим нормально.”
Домой.
Слово “домой” ударило в виски. Вера посмотрела на серое окно МФЦ и вдруг поняла: “домой” для неё — это не сюда. Никогда не было.
Вечером в доме было тихо — слишком тихо. Вера только успела снять куртку, как из кухни вышла тётя Нина.
— Поговорим, — сказала она, и голос у неё был мягкий. Опасно мягкий.
Вера пошла на кухню. Илья уже сидел за столом, как на суде. Перед ним — блокнот и ручка. Театрально.
— Что это? — спросила Вера.
— Планы, — сказал Илья. — Раз уж ты такая деловая, давай по цифрам.
Тётя Нина села напротив Веры, сложила руки.
— Вер, — начала она, — мы тебя не хотим обижать. Но ты пойми: ты нам должна.
— Я? — Вера коротко рассмеялась. — За что?
— За всё, — тётя Нина подняла подбородок. — Я тебя растила. Кормила. Одевала. Я тебе… жизнь спасла.
Вера почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось — старый страх, старый долг.
— Тётя, — сказала она медленно, — я благодарна. Правда. Но я не подписывала контракт на пожизненное содержание.
Илья вмешался:
— Да никто не просит “пожизненно”. Просто… ну… по-человечески. Ты продашь дом — получишь, допустим, два миллиона. Тебе что, сложно дать нам… хотя бы восемьсот? Мне кредит, тёте Нине на лечение, ну и… по мелочи.
— Два миллиона? — Вера удивилась. — Сергей сказал, максимум полтора, если повезёт. И это ещё торговаться будут.
— Полтора, два — какая разница? — Илья махнул рукой. — Ты опять считаешь. Ты стала жадной, сеструха.
Тётя Нина поджала губы:
— И вообще, дом — это память об отце. А ты… ты его продаёшь, как вещь. Твой отец бы тебе не простил.
Эта фраза была выстрелом. Сразу в сердце.
Вера замерла.
— Не смейте говорить за отца, — сказала она тихо. — Отец оставил дом мне. И знаете почему? Потому что он видел, кто здесь был рядом с ним, когда он болел. А кто просто “обсуждал” на кухне, что “всё равно Вера вытащит”.
Илья вскочил:
— Ты сейчас намекаешь?!
— Я не намекаю, — Вера подняла глаза. — Я говорю прямо. Я устала быть вашей опорой. Я больше не буду.
Тётя Нина резко сменила тон — с мягкого на ледяной:
— Значит так. Если ты это сделаешь, Верочка… ты останешься одна. Совсем. Мы от тебя отвернёмся. Ты потом локти кусать будешь.
Вера вдруг почувствовала странное облегчение.
— Я и так одна, тётя, — сказала она. — Только вы почему-то считали, что это ваша заслуга.
— Ты неблагодарная! — крикнула тётя Нина. — Мы тебя как родную, а ты…
Илья ударил ладонью по столу:
— Ладно. Слушай, давай по-другому. Ты не продаёшь. Ты переезжаешь сюда. Работай удалённо — что тебе? Воздух свежий, огород. Тётя будет рядом, я помогу. А в Риге… что тебе там?
Вера смотрела на него и не верила, что он говорит это всерьёз.
— Ты хочешь, чтобы я вернулась в этот дом… чтобы снова всех содержать? — спросила она.
— Да не “содержать”! — Илья раздражённо мотнул головой. — Просто… чтобы было как семья. Нормально.
Вера улыбнулась — горько.
— Нормально — это когда ты не начинаешь разговор с “ты нам должна”.
Тётя Нина встала, подошла близко, нависла над Верой:
— Ты думаешь, тебя там кто-то ждёт? В твоей Риге? Ты там никому не нужна. А здесь — дом. Здесь — корни. Здесь — мы.
Вера почувствовала, как ей хочется закричать, но вместо этого она встала тоже. Медленно.
— Корни — это когда тебя любят, — сказала она. — А вы меня не любите. Вы мной пользуетесь.
На секунду в кухне стало тихо. Даже часы, казалось, перестали тикать.
— Не смей так говорить, — прошептала тётя Нина, хватаясь за грудь. — Я… я тебе всё…
— Я знаю, — Вера кивнула. — И я отплатила. Давно. С процентами.
Она вышла из кухни и закрыла за собой дверь.
Ночью ей приснилось, что дом стоит посреди болота. Стены — как мокрая ткань, окна — как глаза. Вера идёт по трясине, ноги вязнут, но дом зовёт: “Домой… домой…”
На крыльце стоят тётя Нина и Илья. Они улыбаются, машут руками.
— Верочка, иди сюда! — зовёт тётя. — Тут тепло! Тут родные!
Вера делает шаг — и болото хватает её за щиколотки. Она пытается вытащить ногу, а тётя Нина вдруг перестаёт улыбаться.
— Давай кошелёк, — говорит она спокойно. — И телефон. И карточку.
Илья протягивает руки:
— И ещё… подпиши вот тут. Это на дом. На всякий случай.
Вера смотрит вниз — и видит, что болото состоит из бумажных квитанций, долговых расписок и сообщений “срочно переведи”.
Она просыпается с мокрой спиной и сердцем, которое бьётся так, будто она бежала.
И впервые за много лет понимает: сон не пугает. Сон объясняет.
Утром Вера собрала вещи. Чемодан застегнулся легко, как будто сам хотел уехать.
В коридоре её догнал Илья — уже без показной агрессии, растерянный.
— Вер… ну ты чего, правда? — сказал он, заглядывая ей в лицо. — Ты же понимаешь, тёте тяжело. Она из-за тебя давление меряет.
— Мне тоже тяжело, Илья, — устало сказала Вера. — Только моё давление никто не меряет.
— Ну оставь хоть немного, — он понизил голос. — Ну… тысяч сто. На первое время. Мы же правда не вывезем.
Вера посмотрела на него долго — будто впервые.
— А что вы делали до того, как я начала за вас платить? — спросила она.
— Ну… — Илья замялся. — Жили.
— Вот и живите, — сказала Вера.
Из кухни вылетела тётя Нина, глаза красные:
— Ты уходишь?
— Да, — Вера кивнула.
— И всё? — тётя дрожала. — Ты так просто нас бросишь? После всего?
Вера вздохнула.
— Тётя Нина, я не бросаю. Я выхожу. Из роли, в которой вы меня держали.
— Прокляну, — шепнула тётя. — Слышишь? Прокляну. Жизни тебе не будет без семьи.
Вера почувствовала, как внутри что-то отпускает — тихо, без пафоса.
— Знаете, — сказала она, — мне страшно не без семьи. Мне страшно было с вами.
Тётя Нина будто ударилась об стену.
— Ты… ты…
— Я подпишу всё, что надо, — Вера взяла ключи. — Сергей продолжит. Деньги от продажи пойдут на мои дела. И да — налоги за этот дом с этого месяца я больше не плачу. Хотите — оформляйте на себя, живите. Не хотите — продавайте.
Илья резко:
— Ты не имеешь права!
— Имею, — Вера спокойно посмотрела на него. — Потому что это моя жизнь.
Она вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Не из злости — из точности.
В такси Вера открыла телефон. Сообщения уже сыпались.
От тёти Нины:
“Ты нас убила. Мы тебе верили. Ты нас предала.”
От Ильи:
“Ты думаешь, тебе это с рук сойдёт? Мы тоже можем сделать так, что тебе будет плохо.”
Вера читала и вдруг поймала себя на мысли: раньше от таких сообщений у неё начинали дрожать руки. Сейчас — нет.
Она набрала Сергея:
— Сергей, добрый день. Я уезжаю. Все вопросы — через вас. Я на связи только по документам.
— Понял, Вера, — спокойно ответил он. — Не переживайте. Всё сделаем.
Она отключилась и, не давая себе времени передумать, нажала “заблокировать” на номерах тёти и Ильи.
Экран стал тихим.
Такси выехало на трассу. Вера смотрела, как дом и улица остаются позади, и вдруг поняла: не дом тянул её. Тянули слова, которыми её привязывали.
Совесть. Долг. Родные.
Она закрыла глаза и впервые за долгое время представила будущее не как список обязательств, а как пустой лист.
Через неделю она снимет небольшую квартиру ближе к центру — не “чтобы кому-то было удобно”, а чтобы ей было светло. Через месяц пойдёт к психологу — не потому что “слабая”, а потому что хочет перестать жить с комом в груди. И начнёт откладывать на своё — на жильё, на курсы, на отдых, который не нужно заслуживать.
Телефон молчал.
И в этом молчании было больше любви, чем во всех “мы же семья” за последние годы.
Вера улыбнулась и повернулась лицом к дороге.
Дом остался позади.
А жизнь — наконец-то впереди.