Последние лучи апрельского солнца косо падали на стол, уставленный салатами и закусками. Воздух был густ от запаха жареной курицы и праздничного напряжения. Алина, стараясь не привлекать к себе внимания, аккуратно подбирала со скатерти крошки. Каждый семейный обед у свекрови был для нее тихим испытанием на прочность, где главным призом было право уйти пораньше, не сорвавшись.
Тамара Ивановна, именинница, восседала во главе стола, излучая довольство. Она только что задула свечи на торте, и теперь очередь дошла до подарков. Сестра мужа, Ирина, с размахом вручила ей коробку с дорогим набором для тела.
— Мам, это тебе для спа-ухода! Чтобы расслаблялась, — звонко произнесла Ирина, бросая взгляд на Алину, будто подчеркивая разницу в щедрости.
Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ее скромный букет и коробка конфет теперь казались ей убогими. Она потянулась за бокалом с водой, чтобы занять дрожащие руки.
— Спасибо, доченька, — расплылась Тамара Ивановна. — А то я, как лошадь, на даче с утра до ночи. Всё одна, всё одна. Руки отваливаются.
В комнате повисла пауза, знакомая и тягучая. Все знали, что сейчас последует. Взгляд свекрови, тяжелый и оценивающий, медленно пополз в сторону Алины.
— Ну что, Алина, — голос Тамары Ивановны стал сладковато-деловым. — Как наши планы на майские? Картошку будем сажать, как обычно, в первые праздники? Я уже клубни в ящики поставила, проростать. Глаз да глаз нужен.
Алина поперхнулась водой. Комок подкатил к горлу. Она почувствовала, как под столом ее руку накрыла ладонь Максима. Он сжал ее пальцы, сигнал «держись» и «не заводись» одновременно.
— Мы… еще не обсуждали, Тамара Ивановна, — тихо выдавила Алина, глядя на салат «Оливье», который вдруг стал напоминать ей грядку с корнеплодами.
— Какие тут обсуждения! — свекровь махнула рукой, будто отмахиваясь от глупости. — Все уже давно решено. Ты у нас главный по посадкам! Потом, значит, окна на даче отмоешь. Мужчины за зиму их только пылью покрыли, а до чистоты им, как до луны. А потом и клубничку прополешь. Ты это у нас аккуратно делаешь.
Каждое слово падало, как камень, в тишину, которую теперь нарушал только мерный ход настенных часов. Отец Максима, Владимир Петрович, углубленно изучал узор на скатерти. Муж Ирины, Дима, увлеченно ковырял в зубах. Сама Ирина одобрительно кивала, поправляя прядь волос.
— Иринка с детками как раз на второй неделе приедет, отдохнуть, чистым воздухом подышать, — продолжала Тамара Ивановна, наливая себе компот. — А ты уж нам такой порядок к их приезду наведешь. Чтобы им красиво было.
Алина ощутила, как жар поднимается от шеи к щекам. Она видела этот сценарий, как старый, заезженный фильм. Ее майские праздники — десять часов согнутой спины над влажной землей. Ее выходные — ведро с мыльной водой и тряпка для окон. А вечера — на растянутом диване в душной комнатке, пока Ирина с семьей жарили шашлык на веранде, громко смеясь. И неизменный финал: замечание, что картошка посажена неровно, или что на стекле остались разводы.
Максим снова сжал ее руку и вставил, стараясь, чтобы голос звучал легко:
— Мам, не загружай Алину сразу. Мы еще работу не закрыли. Могут авралы быть.
— Какие авралы! — фыркнула свекровь. — Все по расписанию. Отдых — это смена деятельности. Сидишь ты у себя в своем офисе, а тут на природу, физическим трудом заняться, полезно! Да и мне, старой, одной не справиться. Вы же не бросите?
Последняя фраза прозвучала как обвинение. Вопросительный взгляд свекрови обвел всех, но остановился, конечно, на Алине. В нем было немое требование, прикрытое тряпичной маской беспомощности.
Алина подняла глаза. Она встретилась взглядом с Ириной, которая едва заметно улыбалась уголками губ. Увидела беспомощно-виноватое лицо Владимира Петровича. Почувствовала напряжение в руке Максима.
Внутри нее все кричало. Горло сжалось. Но годы тренировки взяли свое.
Она сделала маленький глоток воды, поставила бокал с тихим стуком и произнесла, глядя куда-то в пространство между вазой с тюльпанами и лицом свекрови:
— Хорошо. Посмотрим.
Ее голос прозвучал глухо и отстраненно, даже для нее самой.
— Вот и умница! — тут же заключила Тамара Ивановна, и тон ее сразу стал победным. — Я и знала, что на тебя можно положиться. Ну, а теперь давайте торт кушать!
Общий разговор за столом оживился, словно пробка была выдернута из бутылки с газировкой. Все заулыбались, зазвенели ложки о фарфор. Кризис миновал. Порядок восстановлен.
Но Алина больше не чувствовала вкуса ни торта, ни крема. Она сидела, вежливо улыбаясь в ответ на реплики, и думала только об одном. Мысли стучали, как маятник тех самых настенных часов: «Нет. Нет-нет-нет. Я больше не могу. Я не поеду. Я не хочу. Я не буду».
А тихая, предательская мысль, выскользнувшая из самого темного угла усталости, добавила: «И что ты, собственно, можешь с этим сделать?»
Торт лежал в желудке неперевариваемым камнем. Обратная дорога из дома свекрови в свою квартиру прошла в гробовом молчании. Максим пытался включить радио, но Алина резко щелкнула переключателем. Этот жест вывел его из себя.
— Ну хватит уже дуться! — не выдержал он, уже на подъезде к их дому. — Она же всегда так. Ну сказала, и сказала. Посадим картошку за два дня и всё. Не делай из этого трагедию.
Алина не ответила. Она смотрела в темное окно, видя не промелькивающие фонари, а бесконечные ряды картофельных борозд.
В квартире она молча сняла пальто, убрала в шкаф свою сумочку и туфли. Ритуал возвращения домой, который обычно приносил облегчение, сейчас не работал. Она чувствовала себя не в крепости, а на передовой во время затишья, зная, что завтра снова бой.
Максим ушел в душ, громко хлопнув дверью. Алина прошла на кухню, включила чайник и села за стол. Пустая столешница, гладкая и холодная, казалась чистым листом для приговора. И она его вынесла.
Из ящика с документами она достала блокнот в клетку и ручку. Чайник выключился с тихим щелчком, но она не встала. Она начала писать. Не поток сознания, а холодный, методичный отчет.
«СТОИМОСТЬ МОЕГО "ОТДЫХА" НА ДАЧЕ. МАЙСКИЕ ПРАЗДНИКИ. 5 ДНЕЙ.»
1. Бензин. Туда-обратно 400 км. Их машина, они всегда за рулем. 400 * 2 (поездки туда и обратно за 5 дней) = 800 км. Расход 10 л на 100 км. 80 литров. Цена за литр... Она залезла в приложение банка, посмотрела последнюю трату на заправке. Выписала цифру. Умножила. Получилась круглая, неприятная сумма.
2. Продукты. «Мы же не поедем с пустыми руками». Она открыла заметки в телефоне, нашла список покупок перед прошлыми майскими. Мясо на шашлык для всех, рыба копченая, сыры, колбасы, фрукты (обязательно дорогие, клубника, виноград), сладости, бутылка хорошего коньяка свекру, торт. Она складывала цифры, и пальцы стали влажными. Они везли продуктов на целую неделю для семьи из пяти взрослых и двух детей. И съедалось это за два-три дня. Потом они ехали в местный гипермаркет и покупали еще.
3. Подарки. Не только на день рождения. «Привези мне, Алиночка, то масло для суставов, в аптеке вашей, оно лучше». «А мне, если увидишь, такие носочки шерстяные». Мелкие, но постоянные траты, которые она даже не фиксировала. Она оценила их приблизительно, и сумма вышла унизительно значительной.
4. Потерянный доход. Вот это была самая болезненная строка. У нее была возможность взять на майские подработку — верстку каталога для знакомого дизайнера. Она уже отказала, автоматически согласившись с неписаным законом «майские — на даче». Сумма гонорара стояла в неотправленном письме. Она вписала ее. Чистый, реальный убыток.
Она сложила все четыре колонки. Итоговая цифра заставила ее тихо свистнуть. За эти деньги они с Максимом могли бы снять отличный домик на неделю где-нибудь в Карелии, купить билеты в Питер на выходные или просто отложить на новую стиральную машину, которая уже плохо полоскает.
Но это была лишь верхняя часть айсберга. Она перевернула лист.
«НЕМАТЕРИАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ»
Здоровье. Спина болит после посадки картошки.
Аллергия на цветение березы, которая как раз в мае, и которую она глушит таблетками, от которых хочет спать. Постоянный стресс.
Время. 250 часов за лето (она грубо прикинула все выходные). 250 часов, которые она могла бы потратить на курсы испанского, на чтение, на прогулки, на сон, наконец.
Отношения с Максимом. Постоянные тихие ссоры на даче. Его раздражение от ее усталости, ее обида на его пассивность. Неделя после возвращения — на восстановление мира.
Самоуважение. Чувство себя обслуживающим персоналом. Упреки, проверки работы, снисходительные похвалы. «Молодец, Алиночка, грядку хорошо прополола. Завтра за вторую возьмешься».
Она отложила ручку. Перед ней лежал финансовый и эмоциональный отчет за пять лет брака. Документ, не оставляющий сомнений: это была кабала.
В дверном проеме кухни появился Максим в пижаме. Он выглядел помягче.
— Чай будешь? — спросил он, уже направляясь к чайнику.
— Посмотри, — тихо сказала Алина и подвинула к нему блокнот.
Он нахмурился, взял листы. Она наблюдала, как его глаза бегают по строчкам. Сначала недоверчиво, потом с растущим недоумением. Он задержался на итоговой сумме.
— Ты что, это все всерьез? — спросил он, постукивая пальцем по бумаге. — Бензин, продукты… Да это же смешно! Мы не бухгалтерию ведем. Мы семью помогаем.
— Именно что помогаем, — голос Алины звучал устало, но четко. — А должна одна я. Ирина «отдыхает с детьми», Дима «жарит мясо», твоя мама «контролирует», твой папа «инвентарь чинит». А полоть, сажать, мыть, чистить, готовить на всех — это я. За свои деньги. В свое отпускное время.
— Ну не одна, я же тоже… — начал Максим, но запнулся под ее взглядом.
— Ты копаешь грядку под картошку. Один раз. Потом у тебя «спина», «рука болит» или «надо Диме с мангалом помочь». И ты пропадаешь. И я остаюсь. С сорняками, с ведром и тряпкой, с горой грязной посуды после вашего шашлыка.
Максим молча сел на стул напротив. Он снова смотрел на цифры.
— Не все меряется деньгами, Алина, — сказал он уже без прежней уверенности, больше умоляюще.
— Правильно, — она взяла лист с «нематериальными издержками» и положила его поверх первого. — Еще это меряется моим здоровьем. Моим временем. Нашим с тобой покоем. Нашим счастьем, в конце концов. Посмотри на цифры. А теперь скажи мне честно: это справедливо?
Он не ответил. Он просто сидел, разглядывая свою собственную зарплату, которую они тратили на бензин, чтобы она могла бесплатно работать на чужой даче. В тишине кухни этот простой вопрос прозвучал громче любого крика.
Тишина в кухне затягивалась, становясь плотной и некомфортной. Максим все смотрел на цифры, но взгляд его был расфокусированным. Он больше не видел конкретных сумм, а видел обвинение. Обвинение в его пассивности, в слепоте, в неспособности защитить то пространство, которое должно было быть их общим.
Алина встала, наконец налила себе остывший чай. Звук льющейся воды, звон чашки о блюдце были до неприличия громкими в этой тишине. Она не торопила его. Она ждала.
— Ладно, — наконец выдохнул Максим, отодвинув от себя листы. — Допустим, ты права. Допустим, это несправедливо. Но что ты предлагаешь? Войну? Объявить маме, что мы больше не приедем? Ты знаешь, что начнется.
— Я не предлагаю войну, — Алина села напротив, обхватив чашку ладонями, словно греясь. — Я предлагаю перемирие. С честными условиями.
— Какими?
— Для начала — я не поеду в эти майские праздники.
Максим замер, потом резко вскинул голову.
— Алина, ты с ума сошла? Она нас живьем съест! Мы же только вчера у нее были, ты вроде ничего не сказала…
— Я сказала «посмотрим». И я посмотрела. На эти цифры. И на нашу жизнь. И я поняла, что больше не могу. Не физически не могу, а вот тут, — она ткнула пальцем себе в грудь, — внутри. Все. Кончилось.
Она говорила тихо, без истерики, и от этого ее слова звучали как приговор, обжалованию не подлежащий.
— Но как я ей это скажу? — в голосе Максима прозвучала настоящая растерянность. — «Мама, Алина не хочет к тебе ехать»? Это же будет прямая конфронтация! Она скажет, что ты её не уважаешь, что я под каблуком, что мы бросаем старую мать одну…
— Ты можешь сказать, что у меня аврал на работе, — сказала Алина, но тут же передумала. — Нет. Не надо лжи. Ложь — это тоже часть этой игры, в которую я больше не играю. Скажи правду. Скажи, что я очень устала. Что мне нужен отдых. Настоящий отдых, а не работа на огороде.
— Она не поймет! — Максим провел рукой по волосам. — Для нее дача — это святое. Это смысл жизни. И помощь детей — это естественно. Она же всегда говорит: «Вот я своей свекрови всю жизнь помогала, и слова поперек не сказала».
— Я не она, — холодно парировала Алина. — И твоя бабушка, насколько я знаю, не сдавала твоей маме в аренду дачу с полным пансионом и бесплатными рабами. Это манипуляция, Макс. Чистой воды.
Она видела, как он мучается. Видела, как в нем борются сыновья долг и понимание, что жена действительно на грани. Он был заложником этой ситуации не меньше ее, только по-другому.
— Хорошо, — он сдался, опустив плечи. — Допустим, майские мы как-то переживем. А что дальше? Лето? Она же будет ждать, что ты приедешь хотя бы в июне.
— Максим, — Алина протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Его рука была холодной. — Я хочу поговорить не о твоей маме. Я хочу поговорить о нас. О нашей семье. О тебе и обо мне.
Он смотрел на нее, не понимая.
— В эти пять лет, — продолжала она, медленно, подбирая слова, — я постепенно превратилась из твоей жены в сотрудницу твоей мамы по дачно-огородным вопросам. Моя ценность измеряется в ровности грядок и чистоте окон. Я больше не чувствую себя там гостьей, родным человеком. Я чувствую себя наемной работницей, которую еще и при всем коллективе отчитывают за недостаточно хорошо вымытую раковину.
— Это не так, — слабо попытался он возразить.
— Это именно так. И ты это видишь. Ты просто предпочитаешь не замечать, потому что так проще. Тебе проще, чтобы я молча копалась в земле, чем услышать скандал от твоей матери. Твой комфорт куплен моим унижением. Осознай это.
Он отдернул руку, будто обжегся. Его лицо покраснело.
— Я тебя не унижаю! Я всегда на твоей стороне!
— На словах — да, — кивнула Алина. — А на деле? Когда твоя мама начинает раздавать указания, ты закатываешь глаза и уходишь в гараж «проверить машину». Ты оставляешь меня одну на поле боя. И после этого я еще должна с тобой мило общаться, потому что ты «устал от её нытья». А я не устала? Я устала быть твоим щитом, Максим.
Он молчал. Это был самый тяжелый удар, и он попал точно в цель.
— Я не требую, чтобы ты порвал с матерью, — голос Алины дрогнул, впервые за этот вечер. — Она твоя мама. Но я — твоя жена. Мы — семья. И я прошу тебя выбрать в этой ситуации нашу семью. Выбрать меня. Я не прошу тебя не ехать. Езжай, помогай, если считаешь нужным. Это твои родители, твоя ответственность. Но я — не поеду. Я не буду там вкалывать, чтобы потом опять слышать, что я плохо прополола морковь или что рассада помидоров у меня хилая. Я снимаю с себя эту корону мученицы. Снимаю.
Последние слова она произнесла шепотом, и в этом шепоте была такая усталая, каменная решимость, что Максим наконец-то по-настоящему увидел ее. Увидел синяки под глазами, которые не скрывал тональный крем, увидел новую, непривычную складку у рта — складку затаенной обиды.
— И что же нам делать? — спросил он уже без прежней агрессии, с покорностью человека, который осознал, что стоит на краю пропасти.
— Нам — ничего, — покачала головой Алина. — Мне — остаться дома, выспаться, сходить на выставку, которую я пять лет откладывала. Тебе — принять решение. Ты можешь ехать один. Можешь сказать, что я заболела. Можешь сказать правду. Но твое решение должно быть таким, чтобы потом, когда ты вернешься, ты мог смотреть мне в глаза. А мое решение уже принято. Я не поеду.
Она встала, взяла свою чашку и поставила ее в раковину. Разговор был окончен. Дальше был выбор. И впервые за много лет этот выбор лежал не на ней, а на нем. В тишине спальни, куда она ушла, оставив его одного с блокнотом и с мыслями, Алина поняла, что сказала главное. Теперь нужно было иметь силы выдержать последствия. И она, кажется, эти силы нашла.
Три дня после того разговора прошли в зыбком, неестественном перемирии.
Максим ходил по квартире тихий и задумчивый, почти не касался темы дачи. Алина чувствовала, как напряжение нарастает, словно перед грозой. Она знала — выстрел прозвучит со стороны свекрови. И он не заставил себя ждать.
В пятницу вечером, когда они ужинали пастой, которую Алина старательно сварила al dente, лишь бы занять себя чем-то, зазвонил ее телефон. На экране горело имя «Тамара Ивановна». Вибрация была такой настойчивой, что ложка звякнула о тарелку.
— Не бери, — тихо сказал Максим, но в его глазах читался испуг.
Алина посмотрела на телефон, на мужа, на свои руки. Пальцы были липкими от соуса. Она вытерла их салфеткой, медленно, выигрывая секунды. Звонок оборвался. В квартире воцарилась гнетущая тишина. И через десять секунд зазвонил снова.
Тогда Алина встала, взяла телефон и вышла на балкон, прикрыв за собой стеклянную дверь. Холодный вечерний воздух обжег щеки. Она включила диктофон на телефоне. Не из коварства, а для самозащиты — чтобы потом, в спокойной обстановке, иметь доказательства того, что она не сошла с ума и не накрутила себя.
— Алло, Тамара Ивановна, здравствуйте, — сказала она ровным, деловым голосом.
— Здравствуйте, здравствуйте… — голос свекрови был неестественно сладким и колючим одновременно. — А я уж думала, вы не отвечаете. Заняты, наверное?
— Ужинали. Чем могу помочь?
— Вот как раз насчет помощи и хотела поговорить. Обсудить детали на майские. Ты ж говорила, что приедешь. Я уже всё распланировала. Первого числа сажаем картошку, второго — ты моешь окна и готовишь участок под клубнику, третьего…
— Тамара Ивановна, — Алина перебила ее, крепче сжав телефон. — Я не приеду. К сожалению.
Пауза на том конце провода была такой глубокой, что Алине почудился в ней далекий свист ветра.
— Как это… не приедешь? — голос потерял сладость, став плоским и металлическим.
— Я не приеду в майские праздники. Мне нужен отдых.
— Отдых? — в голосе свекрови прозвучал неподдельный, почти детский испуг, который мгновенно сменился яростью. — А у меня что, курорт? Ты что, думаешь, я тут отдыхаю? Я старая, больная женщина! Я одна не справлюсь! Как же так, Алина? Мы же договорились!
— Мы ни о чем не договаривались, Тамара Ивановна. Вы озвучили мне список работ, а я сказала «посмотрим». Я посмотрела на свои силы и возможности и поняла, что не смогу.
— Силы? Возможности? — свекровь фыркнула. — Молодая, здоровая, а об старухе матери подумать не можешь! Ты же семью всю разбиваешь! Максим что, тоже не едет? Это ты его настраиваешь против родной матери?
Алина почувствовала, как по спине пробегают мурашки от гнева. Она сделала глубокий вдох, впустив в легкие холодный воздух.
— Максим принимает решение сам. Речь сейчас обо мне. И о том, что я больше не буду выполнять на вашей даче роль бесплатной рабочей силы.
— Ах, вот как! — голос свекрови взвизгнул. — Рабочая сила! Благодарю, конечно! А я-то думала, ты член семьи! Мы тебя как родную приняли, как дочь! А ты — рабочая сила! Все невестки как невестки, а ты — цаца королевская! Сама отдыхать поедешь, на курорты, наверное, а мать мужа копается в земле!
— Я никуда не поеду, — сквозь зубы проговорила Алина. — Я буду отдыхать дома. От работы, которой на даче у меня всегда больше, чем у всех остальных, вместе взятых.
— Какая неблагодарность! — уже рыдала в трубку Тамара Ивановна, но в этих рыданиях не было ни капли искренности, только хорошо отрепетированная обида. — Я всё для вас! А ты! Ты лентяйка! Руки из того места растут, замуж вышла, чтобы на шее у мужа сидеть! И его, бедного, под каблук забрала!
Алина закрыла глаза. Старые, как мир, упреки. Но сейчас они не ранили, а лишь укрепляли ее в своей правоте.
— Вы оскорбляете меня, Тамара Ивановна. На этом разговор окончен.
— Ты не смей трубку бросать! Ты обязана…
Алина нажала красную кнопку. Ладонь у нее дрожала. Она облокотилась о холодный перила балкона, стараясь унять дрожь в коленях. Телефон снова завибрировал в руке. Она отклонила вызов. Еще один. И еще. Потом пришло сообщение от Ирины: «Алина, ты в порядке? Мама в истерике. Позвони ей».
Алина не успела ничего ответить, как зазвонил ее телефон снова.
На этот раз — Ирина.
Вздохнув, Алина снова нажала «запись» и приняла вызов.
— Привет, Ира.
— Алина, что ты натворила? — голос золовки звучал жестко, без предисловий. — Мама рыдает, не может успокоиться. Как ты можешь так поступать с пожилым человеком? Она же всю жизнь на этой даче положила!
— Ира, я не делала ничего плохого. Я просто сказала, что не приеду в майские. У меня нет больше на это ни сил, ни желания.
— Силы? — иронично переспросила Ирина. — А у кого они есть? Ты просто ленивая и эгоистичная. Все едут, все помогают. Ты одна такая особенная? Ты думаешь только о себе!
Вот оно. Главный аргумент. «Все так делают». Алина почувствовала прилив странной, почти ледяной ясности.
— Давай поговорим начистоту, Ирина, — сказала она. — «Все помогают»? Давай вспомним, кто в прошлом году сажал картошку? Я. Кто мыл все окна в доме? Я. Кто пропалывал все грядки с клубникой? Опять я. Ты приезжала с детьми «на природу». Дима жарил шашлык. Ваша помощь ограничивалась тем, что вы съедали половину привезенных нами продуктов. Где твоя помощь? В советах?
— У меня дети! Маленькие! — мгновенно парировала Ирина.
— А у меня — своя жизнь, работа и законное право на отпуск, который я не хочу проводить как сельскохозяйственный раб. Я не обязана отрабатывать твое право «отдыхать с детьми» за свой счет. И знаешь что? Посчитай, сколько твоя семья тратит за лето на эту дачу. Бензин, продукты, подарки. Дай мне знать сумму. А я тебе скажу свою. Уверена, моя окажется в разы больше. Потому что я плачу еще и своим трудом, который никто не считает и не ценит. Пока.
На том конце провода наступила тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Ирины.
— Ты совсем озлобилась, — с презрением бросила она наконец.
— Нет, — тихо ответила Алина. — Я просто перестала быть удобной. Всего хорошего, Ира.
Она положила трубку, выключила диктофон и осталась стоять на балконе, глядя на огни города. Ей было страшно. Было обидно. Но сквозь этот комок эмоций пробивалось новое, незнакомое чувство. Чувство собственного достоинства, которое она только что, с огромным трудом, отстояла. Цена была высока. Но она была готова ее платить. Она посмотрела на экран телефона. Больше звонков не было. Первый штурм был отбит.
Вечер после телефонных разборок выдался тяжелым и молчаливым. Максим, увидев ее бледное лицо, спросил только: «Позвонила?». Алина кивнула. Он хотел что-то сказать, но лишь сжал губы и ушел смотреть телевизор. Звуки футбольного матча доносились из гостиной, но она знала — он не видит игру. Он переваривал случившееся.
Алина сидела в кресле с пледом, уставившись в одну точку. Эмоции после звонков постепенно оседали, оставляя после себя странную, почти археологическую ясность. Она стала раскапывать слой за слоем, пытаясь понять — как же она дошла до жизни такой? Когда это началось?
И память, как предатель, услужливо подсунула ей первый, такой безобидный кадр.
Пять лет назад. Сентябрь.
Они с Максимом только что расписались. Молодые, влюбленные, уверенные, что их союз победит всё. Первый визит на дачу к родителям Максима после свадьбы. Алина нервничала, хотела понравиться. Дача тогда казалась ей идиллией: яблони, забор, увитый хмелем, старый, но уютный дом.
— Тамара Ивановна, Владимир Петрович, давайте, я вам помогу! — звонко предложила она, когда после застолья свекровь начала собирать со стола. — Я люблю возиться на кухне.
— Ах, какая ты у нас хозяйственная! — умилилась тогда Тамара Ивановна, и ее улыбка показалась Алине самой теплой на свете. — Ну, раз любишь… Мой посуду не любишь? Ну вот и отлично. А я тогда грядки с морковкой доделаю, пока свет есть.
Алина с радостью вымыла гору тарелок. Она чувствовала себя полезной, своей. Владимир Петрович похвалил: «Молодец, дочка. У Макса глаз алмаз». Максим сиял. Тогда это называлось «входить в семью».
Четыре года назад. Майские праздники.
Первая серьезная «трудовая смена». Алина все еще пребывала в энтузиазме.
— Тамара Ивановна, а что мне делать? — спросила она, глядя на пакеты с рассадой.
— А ты, золотко, бери вот эти помидорки и сажай на ту грядку. Я тебе покажу, как правильно.
Главное — аккуратненько, корешки не повреди.
Алина сажала, стараясь изо всех сил. Свекровь наблюдала, стоя над ней.
— Ой, деточка, нет-нет, ты слишком глубоко! Они же задохнутся! Вот, смотри, как надо.
Она поправила два кустика. Похвала прозвучала снисходительно: «Ну, теперь лучше. Потом научишься». В тот момент Алина почувствовала легкий укол, но списала его на собственную неопытность и желание свекрови сделать всё идеально.
Вечером того же дня Ирина, растянувшись в шезлонге, сказала, смеясь:
— Ну как, Алинушка, втягиваешься в нашу колхозную жизнь? Не бойся, у нас тут не санаторий, но зато свой, экологичный урожай!
Алина засмеялась вместе со всеми, но внутри что-то екнуло. Фраза «не санаторий» будто повисла в воздухе многозначительным предупреждением.
Три года назад. Июльский зной.
Алина уже была «главной по прополке». Картина была такой: Ирина с детьми и Максимом уехали на речку купаться. Дима и Владимир Петрович что-то чинили в сарае. Тамара Ивановна «отдыхала с книжкой в гамаке, потому что давление».
Алина, согнувшись в три погибели, выдирала сорняки на огромной грядке с луком. Солнце палило немилосердно, пот заливал глаза, спина ныла. Она выпрямилась, чтобы размять онемевшие мышцы, и увидела, как из-за угла дома выходит свекровь с кружкой лимонада. Их взгляды встретились.
— Что встала? — спросила Тамара Ивановна без тени улыбки. — Трава же опять пойдет, пока стоишь. Тут системный подход нужен.
Алина, опешив, промолчала и снова наклонилась. В тот момент она впервые почувствовала себя не помощницей, а работником на поле. Работником, за которым следят.
Два года назад. Тот самый забор.
Этот эпизод всплывал в памяти с особой четкостью, как проклятый.
Был конец августа. Дачу готовили к зиме. Тамара Ивановна объявила:
— Забор нужно покрасить. Осенью уже будет сыро. Мужчины у нас все с болячками, спинами маются. Дима аллергик на краску. Алина, ты же у нас рукодельница, у тебя и с кисточкой получится аккуратнее.
Возразить было нечего. Максим в тот день должен был помогать отцу чинить крышу, но это занятие почему-то растянулось на пятнадцать минут и плавно перетекло в посиделки с пивом у сарая.
Алина красила. Весь день. Солнце припекало, краска капала на руки, запах стоял удушающий. Кисть была неудобной, широкая доска забора казалась бесконечной. Она красочно представляла, как отказывается, как говорит «нет». Но внутри сидел тот самый молодой энтузиаст, который боялся разочаровать, испортить отношения, прослыть лентяйкой.
К вечеру она доползла до конца. Руки, ноги, шея гудели от напряжения. Она зашла в дом умыться и услышала с веранды смех и звон посуды. Ирина, Дима, их дети, Максим и свекры сидели за столом, усыпанным тарелками от шашлыка. Аромат мяса щекотал ноздри.
— О, наша труженица! — крикнул Дима. — Как забор? Не перепачкалась?
— Давай, садись, сейчас только картошечку донесем, — сказала Ирина, даже не повернув головы.
Алина стояла в дверях, липкая от краски и пота, и смотрела на их расслабленные, довольные лица. Никто не спросил, не тяжело ли ей. Никто не предложил помощи. Никто даже не оставил ей чистого места за столом. В этот момент что-то внутри нее надломилось. Окончательно и бесповоротно. Это был не укол, а хирургический разрез. Она поняла, что стала для них фоном. Живым, трудолюбивым, удобным фоном.
Она молча повернулась, дошла до умывальника, оттерла с руки краску, которая уже успела засохнуть. Потом вернулась и села на краешек стола, пододвинув себе тарелку. Есть она не хотела. Она хотела плакать. Но не стала. Она просто тихо сидела, и внутри нее, слой за слоем, нарастала та самая стена, которая позволила ей сегодня сказать «нет».
Алина вздрогнула, вернувшись в настоящее. В гостиной уже было тихо, телевизор выключен. Максим, видимо, ушел спать.
Она провела ладонью по лицу. Теперь она видела всю цепочку. Никто не надел на нее кандалы в один день. Ей самой подносили звенья цепи, одно за другим, а она, желая быть хорошей, удобной, принятой, сама пристегивала их на себя. Сначала — звено «помочь». Потом — звено «научиться». Потом — звено «ты же лучше справишься».
И наконец — тяжелое, чугунное звено «все так делают, а ты что, особенная?».
И она носила эту цепь пять лет, думая, что это украшение — знак принадлежности к семье. Только сейчас она поняла, что это было ошейником батрака.
Она поднялась с кресла, потянулась. Спина болела по привычке, памятью о тех самых грядках. Но теперь эта боль была не беспомощной. Она была доказательством. Доказательством того, что её эксплуатация была не плодом ее воображения, а физической реальностью. И с этим знанием, горьким и освобождающим, она пошла в спальню. Завтра будет новый день. И он будет первым днем ее новой жизни, в которой слово «нет» стало не разрушением, а фундаментом.
Наступили долгие, тягучие майские праздники. Для Алины они впервые за много лет не были отмечены в календаре болью в пояснице и запахом земли под ногтями. Первые два дня она просто отсыпалась, позволяя телу расслабиться без будильника и тревоги. Она читала книгу, смотрела сериал, долго валялась в ванне. Это было странно и непривычно — чувствовать себя свободной, когда за окном было идеальная дачная погода.
Максим молча собрал сумку на утро второго дня. Он выглядел как человек, отправляющийся не на отдых, а на каторгу.
— Позвони, если что, — сухо сказала Алина, провожая его до двери.
Он кивнул, не глядя в глаза, и вышел.
Одиночество в опустевшей квартире было гулким, но мирным. Алина знала, что на даче сейчас бушует шторм, и тихая радость от того, что ее там нет, смешивалась с тревогой за мужа. Он был слабым звеном в этой истории, и она это понимала.
Вечером второго дня он не позвонил. Прислал лишь короткое сообщение: «Все ок. Спокойной ночи». По тону было ясно — ничего не ок.
Он вернулся поздно вечером на третий день, хотя изначально планировал пробыть все праздники. Алина услышала скрип ключа в замке, тяжелые шаги в прихожей. Она вышла из спальни и замерла.
Максим стоял, снимая грязные кроссовки. Его лицо было серым, осунувшимся за эти два дня. На щеке красовалась тонкая, уже подсохшая царапина.
— Что с лицом? — тихо спросила Алина, подходя ближе.
— Ничего. Ветка, — буркнул он, отворачиваясь.
Он прошел на кухню, налил себе воды и выпил залпом, стоя у раковины.
— Максим. Что случилось?
Он поставил стакан, облокотился о столешницу и закрыл ладонями лицо. Плечи его слегка вздрогнули.
— Ад, — прошептал он сквозь пальцы. — Просто ад.
Она молча села за кухонный стол, давая ему время. Он тяжело опустился на стул напротив.
— В первый же день, как только я приехал без тебя, началось, — заговорил он глухо, уставившись в стол. — Мама встретила меня вопросом: «Где твоя королева?». Я сказал, что ты устала и остаешься отдыхать. Она… она даже слушать не стала. Начался концерт. Что ты разбиваю семью, что ты ленивая, что я под каблуком, что ее не уважают, что она одна, старая, никому не нужная…
Он помолчал, сглотнув.
— Ирина поддакивала. Говорила: «Ну вот, Макс, я же тебя предупреждала, что она себя не как семья ведет». Папа пытался вставить слово, что, мол, может, Алина и правда устала, но его просто затопили этим потоком. А потом…
Он провел рукой по лицу, задев царапину, и поморщился.
— Потом за обедом мама поставила тарелку передо мной и сказала: «На. Сам мой. Твоя жена этому не научила, значит, я научу». Я не выдержал. Сказал, что это перебор. Что ты тоже человек. Она схватила эту тарелку и… швырнула ее в стену. Просто разбила. И закричала, что я предатель, что я выбрал тебя вместо родной матери, что ты меня против нее настроила.
В кухне повисла тяжелая тишина. Алина представляла эту сцену, и ей стало физически плохо. Но где-то в глубине души шевельнулось холодное удовлетворение: ее худшие ожидания оправдались. Истерика была закономерной.
— И что же ты? — спросила она.
— Я… я собрал вещи и пошел к машине. Мама бежала за мной, кричала, чтобы я возвращался, что она все простит, если ты приедешь и извинишься. Я просто сел и уехал. Эта царапина… это когда она пыталась дернуть меня за руку, ветка смородины зацепила.
Он замолчал, выдохнул.
— Самое страшное было потом. Когда я уже заводил машину, подошел папа. Посмотрел на меня такими… усталыми глазами.
Положил руку на открытое окно и тихо сказал: «Сын… Езжай. Твоя жена права. Мы все… мы все на шею Алине сели. И мать твоя, и сестра. И я тоже». И ушел обратно в дом.
Алина ахнула. Этого она не ожидала. Владимир Петрович, всегда тихий, всегда на вторых ролях, всегда углубленный в созерцание тарелки… Он увидел. Он понял.
— Он это сказал? Дословно? — переспросила она.
— Дословно. И добавил: «Без нее тут просто ад. Ирина только командует, а работать некому. Мать в истерике. Езжай, помирись с женой».
Алина откинулась на спинку стула. Эта новость была важнее всех скандалов. Это была первая трещина в монолите, первое свидетельское показание в ее пользу. Союзник появился там, где его быть не могло.
— И что теперь? — спросил Максим, и в его голосе впервые зазвучала не растерянность, а надежда на то, что у нее есть ответ.
— Теперь ничего. Мы ничего не делаем.
— Как ничего? Мама в истерике, папа…
— Папа произнес главную правду, — перебила Алина. — Правду, которую все знали, но боялись сказать. Теперь она висит в воздухе. Ирина это слышала?
— Думаю, да. Она на кухне была.
— Отлично. Значит, теперь они знают, что ты знаешь. И что ты не вернешься с повинной головой. Тебе нужно просто переждать. Дать этой правде осесть, как мути после взбаламученной воды.
Максим смотрел на нее, и в его глазах читалось изумление. Он увидел в ней не обиженную жену, а стратега. Человека, который больше не реагирует, а действует.
— А что я ей скажу, когда она опять позвонит? — спросил он уже без прежнего страха.
— Правду. Что ты любишь ее, но не позволишь ей оскорблять твою жену и разрушать нашу семью. Что ты готов помогать, но на разумных условиях. И что первое условие — уважение.
Он медленно кивнул. Впервые за много лет он чувствовал не вину, а твердую почву под ногами. Правда, которую озвучил его отец, стала для него щитом.
— Знаешь, — тихо сказал Максим, глядя на свои руки, — когда папа это сказал… мне стало стыдно. Стыдно, что это сказал не я. Что я позволил этому кошмару тянуться годами. Прости меня.
Алина не ответила. Она просто протянула руку через стол, и он взял ее. Прощения еще не было. Было понимание. И этого пока было достаточно. Буря с дачи докатилась до их дома, принесла разрушения, но также вымела накопившийся хлам иллюзий. Теперь на опустошенном пространстве можно было строить что-то новое. Что-то честное.
Тишина после майских праздников была звенящей. Телефон Тамары Ивановны молчал, что было самым громким признанием поражения. Алина понимала — это не конец, а затишье. Пока свекровь лизала раны и вынашивала новый план, нужно было действовать. Пассивная оборона уже не работала.
Она провела еще два вечера за блокнотом, но теперь это был не отчет об убытках, а план действий. Черновик будущего договора. Она показала его Максиму.
— Мы не можем просто ждать следующего наезда, — сказала она, указывая на пункты. — Нужно выступить с инициативой. Но не с войны, а с рациональным, деловым предложением. Чтобы они поняли — мы не капризничаем, мы предлагаем справедливую систему.
Максим изучал листок. Пункты были четкими:
1. Финансовый вклад: их семья выделяет фиксированную сумму на найм разнорабочего для тяжелых сезонных работ (вспашка, покос, покраска).
2. Общий график дежурств на лето: равномерное распределение выходных среди всех взрослых (они, Ирина с Димой, родители).
3. Единый бюджет на общие продукты: все скидываются оговоренную сумму, закупки делает дежурный.
4. Несоблюдение графика или срыв дежурства без уважительной причины ведет к финансовому штрафу в общую кассу.
5. В случае систематического саботажа со стороны кого-либо — вопрос о целесообразности дальнейшего совместного использования дачи выносится на общее собрание.
— Они никогда не согласятся, — мрачно констатировал Максим.
— Они не должны соглашаться со всем. Они должны понять, что старые правила умерли. Что теперь есть мы, которые требуют уважения и справедливости. Или… альтернатива.
Они назначили «семейный совет» на ближайшее воскресенье. Не в праздник, не в день рождения, а в обычный выходной.
Приехали не с пустыми руками, но и не с полным багажником еды — с одним пирогом, купленным в кондитерской. Это был важный жест.
Дача встретила их настороженной тишиной. Тамара Ивановна открыла дверь, ее лицо было каменной маской. Владимир Петрович кивнул из-за ее спины, взгляд его был усталым, но не враждебным. Ирина с семьей были уже на месте — дети бегали по участку, Дима мрачно коптил на веранде.
За чаем, который был налит с подчеркнутой холодностью, началось.
— Ну, собрались, — начала Тамара Ивановна, не глядя на Алину. — Хотели о чем-то поговорить?
— Да, — четко сказал Максим. Алина дала ему cue, это должен был быть его выход. — Мы хотим предложить систему, чтобы всем было комфортно и справедливо. Чтобы не было обид и перекосов.
— Какие еще системы? — фыркнула Ирина. — Всегда всё работало.
— Работало для кого, Ира? — мягко спросила Алина, вступая в разговор. — Для тебя? Для Димы? Для вас — да. Для меня — нет. И, как выяснилось, — она кивнула в сторону Владимира Петровича, — для папы тоже.
Свекор опустил глаза, подтверждая молчанием. Ирина покраснела.
— Мы тут не для того, чтобы обвинять, — продолжила Алина, выкладывая на стол распечатанные экземпляры своего плана. — Мы здесь, чтобы предложить решение. Мы готовы участвовать. Но на новых условиях. Вот они.
Листы пошли по кругу. Тамара Ивановна схватила свой, пробежала глазами, и ее лицо исказилось от гнева.
— Это что за цирк?! Графики? Штрафы? Это же семья, а не профсоюз! Ты что, совсем с катушек съехала?
— Это не цирк, Тамара Ивановна, — голос Алины был ледяным и спокойным. — Это здравый смысл. Вы хотите, чтобы дача жила и за ней ухаживали. Я предлагаю конкретный план, как это сделать без унижения и эксплуатации кого-либо. Мы с Максимом готовы выделять деньги на работника для самой тяжелой работы. Остальное — распределяем поровну. По-семейному.
— По-семейному! — взвизгнула свекровь, вскакивая. — Да как ты смеешь! Ты всю семью развалила, а теперь учишь, как по-семейному! Я одна эту землю поднимала! Я!
— Мама, сядь, — неожиданно твердо сказал Владимир Петрович. Он не повысил голос, но в его интонации прозвучала такая усталая власть, что все вздрогнули. — Дай договорить.
Он повернулся к Алине.
— Ты говоришь про справедливость. Объясни этот пункт про штрафы.
— Если кто-то срывает свою дежурную смену без серьезной причины — он компенсирует это деньгами, на которые можно будет нанять того же работника. Чтобы его работу не делали за него другие. Это элементарно.
— А если не заплатит? — ехидно спросила Ирина.
— Тогда вопрос о дальнейшем использовании дачи этим человеком будет поставлен под сомнение, — сказал Максим. — Мы все совладельцы, по сути. Или мы договариваемся, или…
— Или что? — насторожилась Тамара Ивановна.
— Или мы выходим из этого «колхоза», — четко произнесла Алина. — И забираем свою долю участия. И времени, и денег. И вы остаетесь с дачей один на один. Как в эти майские праздники.
Тишина стала абсолютной. Была произнесена главная угроза, и она была не эмоциональной, а финансовой. Они все поняли: Алина не просто обижается. Она готова к радикальным мерам.
— Мне… этот график… — неожиданно заговорил Дима, до этого молчавший. Он смотрел в стол. — Он в принципе… логичный. У меня сменажная работа. Я бы мог взять конкретные выходные. А то как получается… приезжаешь, а тебя сразу в тяжкую. Не отдохнуть нормально.
Ирина смотрела на мужа, как на предателя. Но в его словах была правда уставшего человека, которого тоже, по сути, втянули в эту систему вечным «помоги».
— Вот видишь, — тихо сказал Владимир Петрович жене. — Все устали от этой каши. Дело не в Алине одной. Дело в том, что бардак. Она предлагает порядок. Жесткий, да. Но порядок.
Тамара Ивановна обвела взглядом всех: мужа, который ее не поддержал; зятя, который сдался; сына, смотрящего на нее не с виной, а с ожиданием; и невестку, сидящую с прямой спиной и спокойным лицом. Она была в окружении. Ее монополия на власть и манипуляции рухнула.
— Значит, так… — она села, потерла виски. — Значит, я теперь у себя на даче еще и отчитываться должна? Расписаться, что грядку прополола?
— Никто не требует от вас отчетов, — сказала Алина. — Речь о взаимном уважении и ответственности. Если мы семья, давайте вести себя как семья, а не как плантатор и батраки. Я не враг этой даче. Я враг несправедливости. Вот и весь вопрос.
Владимир Петрович взял листок, достал ручку.
— Давайте, я первый распишусь. На майские я два дня дежурю. И денег на работника скину. Силы уже не те, чтобы один все тянуть.
Это был переломный момент. Когда самый старший и самый тихий мужчина в семье взял инициативу на себя, сопротивление стало бессмысленным.
Ирина, видя, что почва уходит из-под ног, пробормотала:
— Надо подумать. Детей расписание…
— Для детей можно сделать исключения, это обсудим, — парировала Алина, давая небольшую уступку. — Но взрослые — ответственны.
Тамара Ивановна больше не кричала. Она сидела, ссутулившись, маленькая и вдруг постаревшая. Ее оружие — истерика и чувство вины — было разряжено. Перед ней был не эмоциональный противник, а переговорщик с четкими условиями.
— Ладно, — выдохнула она, не глядя ни на кого. — Обсудим ваш график. Только штрафы — это уж слишком.
— Хорошо, штрафы убираем, — пошла на компромисс Алина, зная, что главное уже достигнуто. — Но график — обязателен для всех. И общая касса на продукты. Честно.
Собрание длилось еще час. Обсуждали даты, суммы, обязанности. Это был первый в истории семьи деловой разговор о даче. Без криков, без слез, без обвинений. Только цифры, даты и логика.
Уезжая, Алина поймала на себе взгляд Владимира Петровича. Он едва заметно кивнул. Это был не проигрыш и не победа. Это было начало новой, незнакомой, но, возможно, более здоровой реальности. В машине Максим долго молчал, потом сказал, глядя на дорогу:
— Я даже не знал, что папа может вот так… взять и решить.
— Он всегда мог, — ответила Алина. — Просто раньше ему это было не нужно. А теперь стало.
Она смотрела в окно на убегающие поля. Впервые за много лет мысль о даче не вызывала у нее спазма в желудке. Было тревожно, непривычно. Но впервые — было интересно.
Прошел год. Целых двенадцать месяцев, отмеченных на календаре не только привычными датами, но и новыми, странными ощущениями.
В июне Алина и Максим впервые в своей совместной жизни полетели на море. Недалеко, в Крым, на десять дней. Когда самолет отрывался от взлетной полосы, Алина сжала руку мужа и закрыла глаза. Она ждала, что проснется чувство вины. Оно не пришло. Вместо него пришел шум прибоя и соленый ветер, который смел последние крупицы дачной пыли с ее души.
Они загорали, плавали, ели фрукты и смеялись над смешными фильмами по вечерам в номере. Однажды, глядя на закат над морем, Максим сказал:
— Прости меня. За то, что так долго был слепым. Спасибо, что ты оказалась сильнее. За нас обоих.
Она не стала говорить «я тебя прощаю». Она просто обняла его, и этого было достаточно. Прощение шло своим чередом, как морские волны, постепенно сглаживая острые края обид.
На дачу они приехали всего два раза за все лето. Первый раз — в свою дежурную неделю в июле. Свекровь встречала их с подчеркнутой сдержанностью. В доме висел график, подписанный всеми взрослыми, с пометками. Тамара Ивановна больше не раздавала указания. Она, скрипя сердцем, приняла новые правила. Алина не копала и не полола. Она дежурила: готовила ужин на всех, следила за порядком в доме, поливала цветы. Работу на земле делал нанятый на общие деньги пенсионер-сосед, Иван Петрович. Система работала, хоть и с легким скрипом.
Второй раз они приехали просто в гости, в августе, на день рождения Владимира Петровича. Алина привезла торт и хороший виски. Было тихо, почти мирно. Ирина была немногословна, но агрессии в ней не осталось — только легкая, холодная отстраненность. Дети бегали по участку. Дима, как оказалось, оказался мастером на мангале и с удовольствием взял на себя эту обязанность навсегда.
Алина взяла с собой книгу и гамак. И, о чудо, после обеда она смогла лечь в него с чашкой чая и действительно почитать. Никто не пришел с просьбой «помочь на пять минут». Никто не бросил многозначительный взгляд на нескошенный уголок у забора. Это было самым большим чудом из всех.
Перед отъездом Владимир Петрович, провожая их к машине, задержал Алину.
— Спасибо тебе, дочка, — сказал он тихо, пока Максим укладывал вещи в багажник. — Я знаю, трудно тебе пришлось. Но ты… ты нас всех, старых дураков, встряхнула. Мать, конечно, до сих пор дуется, но даже она уже цыкаться перестала. Иришка… та просто злится, что её кормушку прикрыли. А так-то… порядок. Настоящий.
Он пожал ей руку, крепко, по-мужски. И в этом рукопожатии было больше уважения, чем за все предыдущие годы.
Сейчас Алина сидела на балконе своей квартиры с чашкой утреннего кофе. Шел уже следующий май. На столе лежал новый, уже привычный график дежурств на дачный сезон. В нем было всё те же шесть взрослых имен. В графе «тяжелые работы» было написано: «Иван Петрович, 20 тысяч от общей кассы».
Она перечитала сообщение от Тамары Ивановны, пришедшее накануне. Сухое, без смайликов: «Алина, график получила. Твоя неделя с 10 по 16 июля. Подтверди, если нет изменений». Никаких «золотко», никаких «нам без тебя никак». Просто деловая записка. Это был ее способ сохранить лицо, и Алина принимала эти правила игры.
Она подтвердила: «Получила. Подтверждаю. Списки продуктов для закупки вышлю ближе к числу».
И все. Диалог окончен.
Максим вышел на балкон, потягиваясь.
— Что, мама написала? Опять что-то не так?
— Нет, — Алина улыбнулась. — Все так. Все правильно.
Он обнял ее за плечи, и они вместе посмотрели на просыпающийся город. Мир не перевернулся. Свекровь не стала второй матерью. Ирина не превратилась в лучшую подругу. Но ад закончился. Границы были установлены, укреплены и, кажется, наконец-то признаны.
Иногда сказать «нет» — не значит разрушить. Это значит сказать «да» чему-то другому. «Да» своему здравомыслию. «Да» своему времени. «Да» своему браку, который едва не рассыпался под тяжестью чужих ожиданий.
Алина сделала последний глоток кофе. Она больше не чувствовала себя ни жертвой, ни победительницей. Она чувствовала себя просто собой. Женщиной, которая однажды устала и нашла в себе силы прекратить безумие. И которая теперь, в это тихое утро, знала — самое трудное позади. Впереди было лето. И оно принадлежало только ей.