Ключ провернулся не сразу — как будто дверь сама не хотела открываться. Артём надавил плечом, подтянул чемодан ближе и услышал из глубины квартиры бодрый смех. Такой — из телевизора, где люди смеются по команде, потому что так написано внизу: «СМЕЯТЬСЯ».
Он стоял на пороге секунды две, не заходя. В голове уже раскладывалось по полкам: командировка закончилась, дом — это пауза, дом — это тёплая точка на карте, где тебя ждут. Он даже заранее придумал фразу, какую скажет жене, когда она выбежит: «Я живой, всё нормально».
Жена не выбежала.
В прихожей валялась чужая жизнь: куртки, брошенные на пол, пакет с непонятными пятнами, обувь, будто здесь живёт не семья, а случайная смена грузчиков. Артём шагнул внутрь и споткнулся о банку — та покатилась и звякнула о стену, как маленький упрёк.
Гостиная была полутёмной. Экран занимал половину мира, и этот мир явно жил без него. На диване, среди подушек и пакетов, лежала Марина. Не сидела — именно лежала, как человек, который давно выбрал позицию «не трогайте меня, я уже умерла внутри». Рука её привычно шуршала в пачке, глаза смотрели в экран так, будто там показывали не сериал, а единственную причину дышать.
— Марин, — сказал он спокойно. Даже слишком.
Она не вздрогнула. Только моргнула медленно и, не поворачивая головы, протянула:
— О… вернулся.
Сказано было без радости и без злобы — как сообщают, что завтра ожидается дождь.
Артём снял куртку, повесил на спинку стула — по старой привычке. И вдруг понял, как это нелепо: аккуратная куртка в комнате, которая перестала быть комнатой.
— Ты меня слышишь? — спросил он.
Марина всё-таки повернулась. Лицо было усталым, расплывшимся, с тем выражением, которое бывает у людей после долгого сна без сна.
— Слышу. Только не начинай, ладно? Я… я устала.
— От чего?
Она медленно взяла пульт, убавила звук, будто выключала его не ради разговора, а чтобы лучше слышать собственное раздражение.
— От всего. От тебя тоже.
Артём стоял посреди комнаты и ловил себя на странной мысли: он вернулся не домой — он вернулся в чужое кино, где ему отведена роль зануды с моралью.
— Я работал, — сказал он. — Две недели. Чтоб у нас всё было нормально.
— Нормально? — Марина усмехнулась и коротко кивнула на пакеты. — Вот. Нормально. Жизнь такая.
Он пошёл на кухню. Не потому что хотел «проверить», а потому что надеялся найти там хоть одну точку опоры — чистую кружку, пустую раковину, что угодно, что скажет: «Это просто бардак, сейчас уберём, и всё». Но кухня ответила не точкой опоры — кухню будто кто-то сдал в аренду хаосу.
Раковина исчезла под посудой. На столе стояли раскрытые коробки, тарелки с высохшими остатками, липкие пятна. Холодильник был забит пакетами доставки, как будто в доме поселилась вечная доставка и выгнала людей. Артём открыл дверцу, посмотрел и закрыл — не потому что боялся, а потому что понял: это не лень. Это капитуляция.
Он вернулся в гостиную.
— Марин. Что случилось?
Она вцепилась в подлокотник и посмотрела на него так, будто вопрос — это нападение.
— Ничего не случилось. Просто… я не хочу. Я не обязана тут… устраивать тебе уют, когда ты уезжаешь и появляешься как начальник с проверкой.
— Я не начальник. Я муж.
— Муж? — её голос стал резче. — Муж — это когда рядом. А ты постоянно где-то. Приходишь, уходишь, опять приходишь. Я одна здесь всё время. И ты думаешь, я должна улыбаться и раскладывать салфетки?
Он молчал. Потому что внутри у него уже поднималась та опасная смесь: жалость, обида, злость. Жалость — к ней. Обида — на неё. Злость — на себя, что не заметил раньше.
— Я спрашиваю не про салфетки, — сказал он тише. — Я спрашиваю, почему ты живёшь так, будто тебя нет.
Марина дёрнула плечом, как от холода.
— Потому что это единственный способ не чувствовать.
И тут Артём впервые понял: разговор «по-хорошему» у них уже был. Просто не вслух. Он его давно вёл один, пока она молчала на другом конце дивана.
— Смотри, — сказал он, показывая вокруг ладонью. — Мы так не можем.
— Это ты так не можешь, — отрезала она. — Тебе нужен порядок. Тебе нужно, чтобы всё было «как должно». А мне — нет. Мне вообще ничего не нужно. Кроме того, чтобы ты перестал меня трогать.
— Тогда давай честно, — произнёс он. — Если тебе всё равно — скажи. Не мучай ни себя, ни меня.
Марина вдруг вскинулась, и в голосе зазвенело то, что копится долго.
— А ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я кайфую, лёжа тут?! Я… я пыталась. Потом перестала. И знаешь что? Ты тоже перестал! Просто ты делаешь вид, что работа — это любовь.
Фраза попала точно в боль. Артём вдохнул, выдохнул. Ему хотелось закричать, разбить что-то самому, доказать, что он живой. Но он сделал другое: пошёл на кухню и включил свет.
Он увидел чёрные мусорные пакеты в углу — рулон, который они покупали «на всякий случай». Артём взял его в руки. Полиэтилен сухо зашуршал, как документ.
Он не стал мыть. Не стал «исправлять». Потому что понял: если он сейчас начнёт оттирать пятна, он этим подпишется под новым правилом их семьи: она разрушает — он спасает. И так до конца жизни.
Артём действовал быстро и молча. Смахивал со стола всё в пакет, как смахивают чужую истерику в сторону. Посуду — туда же. Просроченное — туда. Окурки из банки — туда. Он не берёг вещи не потому, что стал жестоким, а потому что больше не хотел быть человеком, который живёт «на авось, вдруг она очнётся».
Пакет стал тяжёлым.
Он вошёл в гостиную, держа его как странный трофей.
Марина уже снова прибавила звук. На экране кто-то говорил про любовь, и в зале снова смеялся записанный смех.
— Ты же сказала: «Не нравится — убирай сам», — произнёс Артём ровно.
Она даже не обернулась сразу.
— Ну вот. Убираю, — сказал он.
И вывалил содержимое пакета прямо перед диваном — на пол, на ковёр, на пространство её ленивой уверенности, что всё можно спихнуть на «потом».
Марина вскочила мгновенно. В отличие от предыдущих дней, силы у неё нашлись — силы ярости всегда находятся первыми.
— Ты что сделал?! — закричала она. — Ты псих?!
— Я сделал видимым то, что ты прятала по пакетам и коробкам, — ответил он. — Вот оно. Наша жизнь.
Она шагнула к нему, руки сжались в когти, лицо перекосило.
— Ты меня унизил! Ты… ты…
Марина метнулась в сторону телевизора, схватила тяжёлую стеклянную пепельницу — подарок от кого-то «на новоселье» — и швырнула в экран. Хруст был такой, будто треснуло что-то в их браке, что и так давно держалось на соплях.
Потом она начала крушить всё подряд — столик, вазу, рамки. Как будто хотела доказать: раз ты показал мне грязь, я покажу тебе разрушение.
Артём смотрел и не останавливал её сразу. Он просто видел: вот она — настоящая Марина в этом состоянии. Не та, которую он любил. И не та, которую он жалел. А та, которая, когда больно, выбирает не лечиться, а ломать.
Когда её рука потянулась к его модели корабля — той самой, которую он собирал вечерами, потому что иначе сойдёшь с ума, — Артём подошёл.
Он не ударил её. Он взял её за запястья и, как человека, которого нужно вывести из пожара, повёл к входной двери.
Марина упиралась, цеплялась, кричала, обещала «посадить», «уничтожить», «всем рассказать». В подъезде было прохладно, и этот холод вдруг остудил её ярость. Она босая стояла на бетоне, вся в панике и унижении, и только теперь начала понимать, где она.
— Ключи, — сказал Артём.
— Не дам! Это мой дом!
— Это наш дом, — поправил он. — Был.
Она смотрела на него с ужасом, потому что впервые видела его не злым и не добрым — пустым.
— Ты не имеешь права, — выдохнула она уже тише. — Это… незаконно.
— Завтра юристы всё оформят, — сказал Артём. — Сегодня ты просто уйдёшь.
Он положил у её ног сумку и телефон.
— Вещи соберу. Поставлю у контейнеров. Утром заберёшь.
Марина ещё пыталась кричать, но голос её сорвался на хрип.
Артём закрыл дверь.
Щелчок замка был коротким. И страшно окончательным.
Он прислонился к металлу спиной и почувствовал, что внутри у него не победа и не облегчение. Внутри была тишина, в которой вдруг стало слышно всё: как гудит холодильник, как капает кран, как шуршит где-то пакет.
Он посмотрел на разрушенный телевизор, на разбросанные вещи, на грязь, которую сам же вывалил на ковёр, и впервые за долгое время признался себе честно:
это не про мусор. Это про то, что они давно перестали быть рядом.
Артём пошёл на кухню, открыл кран и умылся холодной водой — как после драки, хотя драки не было. Вода стекала по лицу, и ему казалось, что смывает не грязь, а годы терпения «чтобы не хуже».
Потом он достал телефон и набрал клининг. Потом — мастера по замкам. Потом — номер психолога, который когда-то советовали коллеги, и который он так и не записал «потому что некогда».
Окно он открыл настежь. Ночной воздух вошёл в квартиру, как чужой человек, который не задаёт вопросов и не оценивает. Просто стоит рядом.
На подоконнике дрожала занавеска. За окном где-то далеко ехали машины. Мир жил.
Артём понял, что завтра будет тяжело: объяснения, документы, стыд, разговоры с роднёй. И мысль, что, возможно, Марина не «монстр», а человек, который сломался — и сломал рядом всё, до чего дотянулся.
Но ещё он понял другое: жалеть можно сколько угодно. Жить в развалинах — нельзя.
И впервые за много месяцев он почувствовал странную вещь — не счастье, нет. А возможность. Как чистый лист, который пугает, но не воняет прошлым.