После расставания с Максимом мир будто рухнул для Марины. Не так, чтобы сразу и с грохотом, а медленно, как старый дом, в котором сначала трескается одна стена, потом другая, а ты всё ходишь по комнатам и убеждаешь себя, что ещё можно жить, что ничего страшного не произошло. Но каждый новый день приносил ощущение пустоты, и эта пустота была не тишиной, а гулом, навязчивым, тянущим, от которого некуда было деться.
Она просыпалась по утрам и какое-то короткое мгновение не понимала, что случилось. В голове всплывала мысль: надо позвонить Максиму. И тут же, словно кто-то нарочно, больно дёргал за нитку внутри, не надо, некому, всё кончилось. Марина лежала, глядя в потолок, где трещина, похожая на молнию, тянулась от люстры к углу, и думала, что вместе с Максимом ушла какая-то важная часть её самой. Та, которая умела радоваться простым вещам, смеяться без причины, строить планы.
Она не видела никакого просвета. Работа, дом, магазин, дорога по ухабам — всё стало одинаковым, серым, будто кто-то нарочно стер краски. Иногда казалось, что если бы она исчезла на пару дней, никто бы этого даже не заметил. Но исчезнуть она не могла. Её держали обязательства, мать, привычка, страх перед неизвестностью.
Пару раз Марина пыталась поговорить с матерью. Вечером, когда они ужинали на кухне, Марина начинала издалека, говорила тихо, будто боялась собственных слов.
— Мам… — начинала она и замолкала, подбирая выражения. — Мне так тяжело.
Мать поднимала на неё взгляд без особой мягкости. Валентина Сергеевна была женщиной прямой, закалённой жизнью, и чувства других людей казались ей чем-то второстепенным, почти ненужным.
— Подумаешь, ушёл, бросил, — отрезала она. — Ты обернись, посмотри вокруг себя. Мужиков, как грязи.
И это слово «грязь» больно резало слух. Марина всякий раз вздрагивала, когда мать его произносила, будто этим словом заодно перечёркивала и её собственную боль.
Вот именно, грязь. Она и правда видела эту «грязь» каждый день. Большинство таких мужчин толпились около магазина, где Марина работала в «Пятёрочке». С утра и до позднего вечера они ошивались у входа, из горла пили пиво, ржали громко и грубо, как жеребцы, бросали колкие, липкие шуточки в сторону женщин. Марина проходила мимо них, опустив глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения и усталости. Иногда ей казалось, что этот запах пива, дешёвых сигарет, немытой одежды въелся не только в воздух, но и в саму жизнь посёлка.
А Максим был другим. И от этого становилось ещё больнее.
Конечно, мать не приветствовала его с самого начала. Она сразу смотрела на него настороженно, будто заранее знала, чем всё закончится. Максим был из многодетной семьи, самый старший. Семеро детей, тесный дом, вечная нехватка денег и забот. Он помогал родителям поднимать младших, работал с ранних лет, не жаловался. Для Марины это казалось чем-то достойным уважения, почти благородным. Но мать видела в этом только угрозу.
— Он тебя туда впряжёт, — говорила она, не скрывая раздражения. — Будешь пахать на его семейку, как лошадь. Рабыней станешь в том доме.
Марина тогда пыталась возражать, объяснять, что Максим не такой, что он всё понимает, что он не станет её использовать. Но мать только усмехалась.
— А где вы жить будете? — продолжала она. — Там же семеро по лавкам. Думаешь, тебе место найдётся? Вечно чужие дети, чужие заботы. У тебя своей жизни не будет.
Эти разговоры оставляли после себя тяжёлый осадок. Марина уходила в свою комнату, закрывалась, садилась на кровать и долго смотрела в окно, где за занавеской маячил тёмный силуэт соседнего дома. Она понимала, что мать не переубедить. Но и отказаться от Максима не могла. Она его полюбила тихо, глубоко, как любят один раз и всерьёз.
Теперь, когда всё закончилось, слова матери звучали в голове с особой жестокостью. Будто она всё это время только и ждала, чтобы оказаться правой.
— Я же говорила, — повторяла Валентина Сергеевна при каждом удобном случае. — Такие не для жизни рождены. Забудь.
Но забыть не получалось. Марина шла на работу, стояла за кассой, машинально пробивала товары, улыбалась покупателям, а внутри всё время прокручивала одни и те же мысли: где он сейчас, что делает, вспоминает ли о ней хоть иногда. Каждая знакомая машина, проезжавшая мимо магазина, заставляла её сердце на секунду замирать.
Вечерами она возвращалась домой по той же дороге, где раньше шла с ощущением, что её ждут, а теперь… будто просто выполняла обязательный маршрут. Дом встречал тишиной. Мать гремела посудой, смотрела телевизор, жила своей обычной жизнью. А Марина чувствовала себя лишней, как будто её боль была чем-то неудобным для мамы.
Она часто ловила себя на мысли, что мать будто бы даже рада расставанию. Не потому, что желала дочери зла, а потому, что это подтверждало её собственные убеждения. И от этого становилось особенно одиноко. Некому было пожаловаться.
Максим ушёл, а вместе с ним ушла вера в то, что можно быть счастливой без оглядки на чужие страхи и расчёты. Марина всё чаще думала, что, возможно, мать права, что любовь — это роскошь, которую в их жизни позволить себе нельзя. Но где-то глубоко внутри всё равно теплилось упрямое чувство: Максим был не «грязью». И она тоже не хотела становиться частью этой серой, равнодушной массы, которая просто существует, не надеясь ни на что большее.
Когда они учились в школе, Марина почти не замечала Максима. Он был из тех ребят, которые не стремятся быть в центре внимания, не лезут вперёд, не задирают девчонок. Худощавый, вечно занятый какими-то своими делами, он чаще спешил после уроков домой, чем задерживался во дворе. У него всегда были заботы: то младшего брата из детского сада забрать, то сестру проводить, то помочь отцу по хозяйству. Марина тогда жила своей школьной жизнью, с подругами, мечтами, первыми симпатиями, и Максим существовал где-то на периферии её внимания, как часть привычного фона.
Всё изменилось после армии.
Она помнила тот день, когда впервые увидела его после возвращения. Он шёл по улице уверенно, будто чувствовал под ногами твёрдую землю. Вытянулся, возмужал, плечи стали шире, а взгляд серьёзнее. В нём появилась та спокойная сила, которая не бросается в глаза, но сразу чувствуется. Марина поймала себя на том, что провожает его взглядом и испытывает странное, непривычное волнение.
С этого момента Максим словно заново вошёл в её жизнь, но уже совсем в другом качестве.
К тому времени Марина уже второй год работала в магазине. Директор ей доверяла: Марина была аккуратной, честной, никогда не грубила покупателям, не ленились. Поэтому именно ей всё чаще поручали закрывать магазин. Формально это было обычное дело, но на самом деле каждый такой вечер становился для неё маленьким испытанием.
Магазин находился почти на окраине посёлка. Пока ещё идёшь по центральной улице, светло, фонари горят, слышны голоса, музыка из домов. Но стоило свернуть на свою улицу, как мир будто сжимался. Темень, редкие окна, ухабы под ногами, которые приходилось нащупывать почти вслепую. Марина знала в посёлке всех, но от этого не становилось спокойнее. Пьяных было много. Они шатались, громко разговаривали, иногда окликали, и каждый раз сердце у неё уходило в пятки.
В один из таких вечеров Максим и появился рядом. Просто вышел из тени, словно ждал.
— Давай провожу, — сказал он спокойно, будто это было само собой разумеющимся.
Марина сначала хотела отказаться, как-то неудобно, да и зачем. Но внутри было так тревожно, что она только кивнула. Они шли рядом, и Марина чувствовала себя защищённой. Максим не говорил лишнего. Он просто шел рядом.
С того вечера он стал провожать её почти каждый день. Сначала они шли молча, потом разговаривали о работе, о погоде, о каких-то мелочах. Постепенно эти разговоры становились всё более личными. Марина ловила себя на том, что ждёт конца смены не только потому, что устала, а потому, что знает: Максим будет ждать у входа.
Она и сама не понимала, как так получилось, что она влюбилась. Всё происходило тихо, незаметно, как смена времени года. В какой-то момент она вдруг осознала, что думает о Максиме даже днём, что улыбается, вспоминая его голос, что сердце начинает биться быстрее, когда она видит его машину.
Максим устроился водителем на пекарню в соседнем посёлке. Работа была тяжёлая, вставать приходилось рано, но он не жаловался. Иногда он заезжал за Мариной прямо после смены. Они садились в машину, и он вёз её не домой, а дальше, за посёлок, в ближайшую рощу. Там, под берёзами, было тихо. Ветви шелестели, пахло травой и землёй, и время будто останавливалось.
Они сидели рядом, держались за руки, иногда просто целовались. В такие моменты Марине казалось, что жизнь наконец-то складывается правильно. Максим говорил о будущем спокойно, но с уверенностью.
— Накоплю денег, — говорил он. — Дом построю. Пусть не сразу большой, но свой. Будем жить.
Марина слушала и верила. Она видела, что для него это не пустые слова. Он умел работать, терпеть, умел ждать. Рядом с ним она чувствовала себя нужной и любимой.
Правда, всегда было одно «но», о котором Максим говорил честно и прямо. Он никогда не скрывал, что младших братьев и сестёр без помощи не оставит. Это было для него не обязанностью, а частью его самого.
— Я за них в ответе, — говорил он. — Как бы жизнь ни сложилась.
Марина не была против. Более того, она понимала его. Она видела этих детей, знала, как им непросто. И ей даже казалось, что в этом есть что-то правильное. Она и сама уже помогала, не задумываясь. Когда Маша и Витя, самые младшие, забегали в магазин, Марина всегда находила повод дать им по шоколадке. Делала это не напоказ, а тихо, будто между делом. В её душе это вызывало тёплое чувство, словно она тоже становилась частью этой семьи.
Иногда, правда, вспоминались слова матери. Где-то глубоко внутри они тревожили, но Марина гнала эти мысли прочь. Она верила, что любовь всё расставит по местам, что вместе они справятся с любыми трудностями.
Постепенно для неё стало очевидно: дело идёт к свадьбе. Они не говорили об этом прямо, не обсуждали даты и гостей, но всё вокруг словно подталкивало к этому. Максим стал чаще бывать у них дома, помогал по хозяйству, чинил забор, носил тяжёлые сумки. Мать смотрела на всё это молча, сдержанно, не выказывая одобрения, но и открытого недовольства уже не проявляла.
Марина жила в ожидании. Она строила в голове картины будущей жизни, где было место и трудностям, и радостям, но главное, где они были вместе.
Тот вечер начинался как обычно. Марина с самого утра чувствовала усталость. Такие дни случались всё чаще: вроде бы ничего не произошло, а на душе тяжело, будто перед грозой. Покупатели шли медленно, кто-то ворчал, кто-то торопился, кто-то придирался по мелочам. Марина механически улыбалась, пробивала товар, отвечала заученными фразами и всё время ловила себя на том, что поглядывает на часы.
Она знала: Максим должен прийти. Всегда приходил. Эта мысль успокаивала и помогала дотянуть до конца смены.
Когда магазин опустел, Марина закрыла кассу, пересчитала деньги, аккуратно убрала всё по местам. За окном уже стемнело. Сумерки легли густо, плотно, будто кто-то нарочно выключил свет над посёлком. Она вышла на крыльцо, привычно огляделась и вдруг почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Максима не было.
Она постояла несколько минут, прислушиваясь. Мимо прошла пара мужчин, громко разговаривая, где-то в стороне залаяла собака, хлопнула дверь. Машины Максима видно не было. Марина решила, что он задерживается. Такое случалось: работа, пробки, чужие просьбы. Она старалась не накручивать себя.
Прошло ещё десять минут. Стало холодно. Она переминалась с ноги на ногу, плотнее закуталась в куртку и снова посмотрела по сторонам. В груди появилось неприятное беспокойство. Тогда Марина достала телефон и набрала его номер.
Он ответил сразу.
— Марин… — голос у него был непривычно ровный, будто отстранённый.
— Ты где? — спросила она и тут же поняла, что вопрос прозвучал слишком резко.
Пауза была короткой, но этой паузы хватило, чтобы в голове у неё промелькнуло сразу несколько тревожных мыслей.
— Нам надо поговорить, — сказал Максим. — Я… мы расстаёмся.
Слова будто не сразу дошли до неё. Марина даже не поняла, что он сказал. Ей показалось, что она ослышалась.
— Что? — переспросила она глухо.
Он не стал тянуть, не стал подбирать мягкие выражения.
— Я встретил женщину. Она немного старше меня. У неё своя квартира. Мне не придётся ничего строить. И она готова помогать моей семье.
Марина стояла посреди пустой улицы, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как мир вокруг становится каким-то нереальным. Слова Максима звучали чётко, логично, почти деловито. В них не было ни сомнений, ни сожаления. Только расчёт.
— Ты… ты шутишь? — тихо спросила она, сама не веря своим словам.
— Нет, — ответил он спокойно. — Я всё решил.
Он ещё что-то говорил, объяснял, оправдывался или, наоборот, просто ставил точку, Марина уже не слышала. В ушах стоял гул. Она нажала кнопку отбоя и ещё долго смотрела на погасший экран телефона, будто надеялась, что всё это ей померещилось.
Домой она шла как во сне. Дорога казалась бесконечной. Она спотыкалась, несколько раз чуть не упала, но не чувствовала боли. В голове билась одна мысль: этого не может быть. Он не мог так поступить.
Первые дни она жила с ощущением, что всё это ошибка. Что он опомнится, позвонит или придёт, объяснит. Она ловила каждый звук за окном, вздрагивала от каждого звонка телефона. Но Максим не звонил.
А потом она увидела его.
Он зашёл в магазин днём, когда народу было немного. С ним была женщина, ухоженная, с короткой стрижкой и спокойным взглядом. Они стояли рядом, и Максим держался так, будто хотел, чтобы их заметили. Будто специально привёл её сюда доказать Марине, что это не шутка, не временное помутнение.
Марина стояла за кассой и чувствовала, как дрожат руки. Она пробивала товар, стараясь не смотреть на них, но взгляд сам собой цеплялся за детали: как Максим слегка наклонился к женщине, как та что-то сказала ему вполголоса, как он улыбнулся. Улыбнулся так, как когда-то улыбался ей.
Когда они вышли, Марина отошла в подсобку и там впервые заплакала. Слёзы текли сами собой, и остановить их было невозможно.
Первой мыслью было: сбежать в город. Начать всё с нуля. Но почти сразу пришло понимание: а кто её там ждёт? У неё не было ни накоплений, ни связей, ни чёткого плана. Здесь был дом, мать, привычная жизнь, пусть и такая тяжёлая.
Она попыталась поговорить с матерью. Рассказала всё, сбивчиво, кусками, надеясь хотя бы на каплю сочувствия. Но Валентина Сергеевна слушала молча, с поджатыми губами.
— Ну и что ты убиваешься? — сказала она наконец. — Как будто свет клином сошёлся на этом Максиме. Я же говорила.
Эти слова больно резали. Марина ждала поддержки, утешения, хоть чего-то тёплого. Но мать будто отгораживалась, не желая вникать в её боль.
— Не ной, — продолжала она. — Мне свои нервы дороже. Переживёшь.
Марина замкнулась. Она перестала делиться, перестала ждать понимания. Боль стала чем-то личным, сокровенным, чем нельзя было делиться. Она ходила на работу, возвращалась домой, ела без аппетита, плохо спала. Иногда ей казалось, что жизнь просто проходит мимо, а она стоит где-то в стороне и смотрит.
По вечерам она выходила во двор, садилась на скамейку и смотрела в темноту. Вспоминала рощу, берёзы, разговоры о доме. Всё это теперь казалось далёким и чужим, будто происходило не с ней.
В один из таких серых вечеров Марина не смогла усидеть дома. День был тягучим, словно размазанный по времени. Работа не отвлекала, мысли путались, а возвращаться в пустой дом, где мать ходила с каменным лицом и делала вид, что ничего не происходит, было особенно невыносимо. Марина накинула куртку и вышла, не объясняясь, не говоря, куда идёт. Да и сама она этого не знала.
Она шла, куда глаза глядят, не разбирая дороги. Посёлок постепенно оставался позади. Дома редели, заборы становились ниже, а потом и вовсе исчезли. Ветер был прохладный, тянул сыростью и дымом. Марина шла и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё недавно она знала, ради чего просыпается по утрам, а теперь будто потеряла ориентиры.
За посёлком она увидела костёр. Огонь горел неровно, языки пламени взлетали вверх, освещая темноту вокруг. Рядом сидели люди. Сначала она хотела повернуть назад. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она всегда была трусихой, не любила неожиданных встреч, тем более в темноте. Но ноги будто не слушались. Что-то внутри тянуло её вперёд, словно ей необходимо было дойти именно туда.
Когда она подошла ближе, стало ясно, что это компания мужчин. Они разговаривали громко, смеялись, кто-то подкидывал ветки в огонь. Марина замедлила шаг, собираясь пройти мимо как можно быстрее. В этот момент она заметила, что среди них была одна женщина. Это немного успокоило, но тревога всё равно не отпускала.
Мужчины заметили её сразу. Кто-то встал, присвистнул, послышались предложения присесть, угоститься пивом. Один протянул бутылку.
— Спасибо, не надо, — сказала Марина тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она действительно терпеть не могла даже запах пива, он вызывал у неё тошноту и неприятные воспоминания.
Она хотела пройти мимо, уже сделала шаг в сторону, как вдруг заметила в стороне мужчину. Он сидел немного отдельно, не участвовал в общем разговоре и пристально смотрел на неё. Этот взгляд неожиданно остановил её.
Она сама не поняла, почему подошла ближе. Мужчина поднялся, сделал шаг навстречу.
— Садись, если хочешь, — сказал он спокойно и указал на бревно рядом с собой.
Марина поколебалась секунду, но всё же села. Они молчали какое-то время. Костёр потрескивал, искры взлетали в тёмное небо. Потом он заговорил первым. Рассказал, что его зовут Родион. Сказал, что его недавно бросила невеста. Свадьба была почти назначена, а потом всё рухнуло в один момент.
Марина слушала и чувствовала, как внутри что-то откликается. Эта боль была ей знакома. Они говорили негромко, будто не хотели, чтобы кто-то посторонний слышал. Оказалось, что Родион из соседнего посёлка, приехал к знакомым, чтобы хоть немного отвлечься.
Их объединила общая беда. Не сразу, но между словами возникло понимание. Это были два человека, которым было одинаково больно.
Они поднялись и отошли от костра. Пошли в сторону рощи. Марина узнала это место сразу. Здесь когда-то она сидела с Максимом, здесь строила планы, верила словам. Теперь эти берёзы казались чужими, будто смотрели на неё с немым укором.
Родион рассказывал о своей невесте. О том, как она изменилась, как выбрала более удобную жизнь. И вдруг Марина поняла: это та женщина, о которой он говорит, и есть та самая Надя. Будущая жена Максима. Осознание пришло резко, болезненно, но почему-то не вызвало истерики. Скорее усталое принятие.
— Значит, вот как… — тихо сказала она и тоже рассказала свою историю.
Они стояли рядом, связанные одной нитью, общей потерей и болью. В этот момент Марина почувствовала, что её понимают.
— И что нам делать? — спросила она, сама не зная, к кому обращается — к Родиону или к жизни.
Родион поднялся, закурил. Сделал глубокую затяжку, посмотрел в темноту.
— Жить дальше, — сказал он спокойно. — Пробовать встречаться. Любовь придёт. Я уверен.
Марина слушала и сомневалась. Слова звучали правильно, но внутри было пусто. Она не была уверена ни в чём. Да и Родион был из соседнего посёлка, чужой человек, с которым её связала лишь боль.
Домой она вернулась совсем другой. Не счастливой, нет. Но какой-то более собранной, словно внутри появилось новое дыхание. Мать встретила её у порога.
— Ну что, отошла от своего Макса? — спросила она с привычной резкостью.
— Да, — тихо ответила Марина.
И тут она вдруг рассказала всё про костёр, про Родиона, про их разговор. Сказала, что он не «грязь». Мать долго молчала, потом тяжело вздохнула.
— Посмотрим, — сказала она. — Но я рада одному: выбросишь из головы этого оборвыша и его семейку.
Со временем Марина поняла, что снова может дышать полной грудью. Родион стал приезжать каждый вечер. Он не торопил, не обещал лишнего. Просто был рядом. И ей этого хватало.
Так началась её новая жизнь. Та, которая когда-то закончится свадьбой.