Сквозняк в нашей квартире всегда был персоной нон-грата, но сегодня он вел себя особенно нагло.
Тяжелые бархатные шторы в гостиной вздрагивали, словно за ними прятался кто-то живой и недобрый.
Я в очередной раз поправила накрахмаленную салфетку, чувствуя, как внутри натягивается привычная струна тревоги.
Игорь сидел во главе стола, похожий на монумент самому себе, и сверлил тяжелым взглядом запотевший графин.
В нашем доме вещи имели больше прав, чем люди, а порядок ценился выше искренности. Мой муж, Игорь Сергеевич, был человеком старой закалки, для которого любой хаос был личным оскорблением.
Больше всего на свете он ненавидел две вещи: когда ему врут глядя в глаза и когда остывает горячее.
Для него семейный ужин был не просто приемом пищи, а технической приемкой готового объекта под названием «Благополучная Семья».
— Галя, ты опять положила вилки зубцами вверх? — его голос звучал ровно, как гул трансформатора. — Я же просил. Это негигиенично, пыль оседает на острие.
Я молча перевернула приборы.
Спорить с Игорем было так же бесполезно, как убеждать бетонную плиту подвинуться.
Мы ждали сына с невесткой, и это ожидание висело в воздухе тяжелым электрическим облаком.
Денис женился полгода назад, быстро и как-то сумбурно, словно боялся передумать.
Его жена, Юля, до сих пор оставалась для нас красивой, но абсолютно непонятной картинкой из модного журнала.
Слишком идеальной, слишком глянцевой для нашей простой квартиры с советским паркетом.
Она всегда улыбалась, но в этой улыбке не было тепла, только ослепительный фасад.
Звонок в дверь прозвучал как сигнал к началу боевых действий.
Я метнулась в прихожую, на ходу вытирая влажные ладони о передник.
Денис вошел первым, сияя, как начищенный пятак, но глаза у него были настороженные.
Следом вплыла Юля — воздушная, в бежевом пальто, похожая на фарфоровую статуэтку, которую страшно взять в руки.
— Здравствуйте, Галина Петровна! Здравствуйте, Игорь Сергеевич! — прозвенел ее голос.
Она улыбнулась, и я снова поймала себя на мысли, что эта улыбка стоит дороже всего нашего ремонта.
Зубы были ровные, белые, сияющие, как кафель в операционной лучшей клиники мира.
Мне всегда казалось странным, что у обычной девочки из провинции такая голливудская роскошь во рту.
Мы расселись за столом, и началась та самая пытка вежливостью, которую я так ненавидела.
Игорь наложил себе гору салата, педантично разровнял его вилкой и сразу перешел в наступление.
Он не умел вести светские беседы, он умел только допрашивать.
— Ну, молодежь, докладывайте обстановку. Как ипотека? График платежей соблюдаете или опять в просрочки лезете?
Денис поперхнулся компотом и закашлялся, закрываясь салфеткой.
— Пап, все под контролем. Работаем, платим. Зачем ты сразу о деньгах?
— А о чем мне говорить? О погоде? — Игорь отрезал кусок буженины с хирургической точностью. — Деньги — это кровь экономики семьи. Нет денег — начинается гангрена.
Юля сидела прямо, как будто проглотила лом, и даже не притронулась к еде.
Она вела себя за столом странно, и я замечала это уже не в первый раз.
Невестка ела микроскопическими кусочками, выбирая только самое мягкое, словно ей было лень жевать.
Пюре, паштет, тертая свекла исчезали с ее тарелки, но мясо и овощи оставались нетронутыми.
Когда я подвинула к ней блюдо с моими фирменными сухариками с чесноком — твердыми, как гранит, но безумно вкусными, — в ее глазах мелькнул первобытный ужас.
— Юлечка, угощайся, — сказала я с нажимом. — Игорь их обожает, специально для него в духовке сушила.
Она побледнела так резко, что тональный крем стал заметен желтыми пятнами на скулах.
Девушка прикрыла рот ладошкой, словно защищаясь от удара.
— Спасибо, Галина Петровна... Я не голодна. Я на диете.
Игорь перестал жевать и медленно положил вилку на край тарелки.
Взгляд его стал тяжелым, сканирующим, как рентген на таможне.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом ветра за окном.
— На какой еще диете? — пророкотал он, и от этого баса дрогнули хрустальные рюмки.
— Ты и так прозрачная, ветром шатает, в чем душа держится. В нашей семье принято есть, мы люди простые, рабочие, нам калории нужны.
Он подвинул корзинку с сухарями ближе к ней.
— Ешь давай. Зубы молодые, крепкие, все перемелют. Или ты брезгуешь стряпней матери?
Юля сжалась в комок, став похожей на испуганного воробушка.
Она посмотрела на сухарик так, будто это была граната с выдернутой чекой.
— У меня... желудок, — прошептала она едва слышно. — Нельзя грубое. Врач запретил.
— Желудок у нее, — фыркнул Игорь, вонзая вилку в мясо с такой силой, что скрипнул фаянс. — Это все от нервов и вранья.
Вот скажи мне честно, невестка, ты чего-то боишься или что-то скрываешь?
Денис попытался вмешаться, его лицо пошло красными пятнами:
— Пап, ну перестань! Человек просто не хочет, имеет право.
— А ты не встревай, адвокат, — отрезал отец, не глядя на сына. — Я вижу, когда что-то не так. Глаза бегают, руки дрожат. Секреты у вас. Не люблю секреты. От них изжога и фундамент трескается.
Главное блюдо вечера дрожало в центре стола, как живое существо.
Холодец — моя гордость и мой кулинарный крест.
Прозрачный, как слеза младенца, с волокнами разваренного мяса, застывший в идеальной форме.
Я варила его шесть часов, снимала каждую пенку, процеживала бульон через четыре слоя марли.
Это был не просто еда, это был символ стабильности и незыблемости нашего уклада.
Игорь уже нацелился на него, предвкушая тот сакральный момент, когда острая горчица встретится с холодной мясной массой.
— Передай перец, — скомандовал он Юле тоном генерала.
Юля потянулась за большой деревянной мельницей, стоящей на другом конце стола.
Рука ее предательски дрожала, и я видела, как напряглись тонкие сухожилия на запястье.
В комнате было невыносимо душно, батареи шпарили на полную мощность, хотя на дворе стоял теплый сентябрь.
Денис, заметив, что жена покрылась мелкой испариной, решил проявить мужскую заботу.
— Жарко очень, — сказал он и резко, одним рывком распахнул форточку за спиной Юли.
Осенний, колючий ветер ворвался в комнату, как хулиган в библиотеку.
Он ударил в тяжелые шторы, опрокинул пустую салфетницу и подхватил тончайшую пыль черного молотого перца.
Юля как раз пыталась вытрясти застрявшие крупинки из мельницы, держа ее перед лицом.
Облако жгучих специй накрыло ее мгновенно.
Мгновение застыло, растянувшись в вечность.
Юля замерла, выронив мельницу на скатерть.
Ее лицо исказилось в гримасе, которую невозможно подделать.
Нос сморщился, крылья носа затрепетали, а глаза округлились и наполнились слезами.
Она пыталась сдержаться, я видела эту отчаянную внутреннюю борьбу.
Она знала, что сейчас произойдет катастрофа, и пыталась задавить природу этикетом.
Леди не чихают за столом, леди сдерживаются или деликатно выходят.
Но природа не знает хороших манер, а перец не знает пощады.
— А... А... — выдохнула она, запрокидывая голову.
Денис в ужасе смотрел на жену, понимая, что остановить это невозможно.
Игорь замер с ложкой у рта, не донеся холодец до цели.
— АП-ЧХИ!!!
Звук был такой силы, что, казалось, задребезжали стекла в серванте.
Голова Юли мотнулась вперед с неестественной резкостью.
И в этот самый момент время словно остановилось.
Я отчетливо, во всех деталях увидела, как изо рта моей невестки вылетает нечто белое и сияющее.
Снаряд описал идеальную дугу над салатом «Мимоза», едва не задев соусник.
Он сверкнул в свете люстры, отразив грани хрусталя зловещим блеском.
И с влажным, чпокающим звуком — ПЛЮХ! — приземлился ровно в геометрический центр тарелки моего мужа.
Холодец вздрогнул, принимая инородное тело в свои холодные объятия.
По столу пошла вибрация, звякнули приборы.
Зубы — полная, массивная верхняя челюсть с идеально розовыми деснами — медленно погружались в желе.
Они устраивались поудобнее рядом с куском фигурно нарезанной моркови.
Они улыбались Игорю прямо из его ужина — широко, белоснежно и вызывающе нагло.
Звуков в квартире больше не было.
Только ветер продолжал насвистывать в открытую форточку, не понимая торжественности момента.
Игорь смотрел в свою тарелку, не мигая и не дыша.
Выражение его лица менялось от полного непонимания до глубокого, философского шока.
Юля сидела, закрыв нижнюю половину лица обеими ладонями, словно пыталась удержать остатки души.
Глаза ее были полны первобытного ужаса и влаги.
Без верхней губы, которая теперь провалилась внутрь, ее лицо мгновенно изменилось.
Оно стало маленьким, сморщенным и беззащитным, как у испуганной старушки.
Денис уронил вилку на пол.
Звяк металла о паркет прозвучал как похоронный гонг.
— Юля... — прошептал он, побелев как полотно. — Это... твои?
Игорь медленно, очень медленно поднял голову.
Он посмотрел на невестку долгим, изучающим взглядом.
Потом перевел взгляд обратно на холодец.
Взял вилку.
Аккуратно, двумя зубцами, подцепил протез за край розовой десны.
Холодец тянулся за ним прозрачными, дрожащими нитями, не желая отпускать добычу.
— Ну, — голос мужа был пугающе спокоен, без единой ноты гнева. — Я всегда говорил Гале, что в холодец надо класть больше костей для навара.
Он поднял челюсть выше, рассматривая ее на свет.
— Но чтобы готовый набор зубов сразу в комплекте... Это, мать, перебор с кальцием даже для меня.
Юля издала странный, горловой звук, похожий на писк придавленной мыши.
— Ы-ы-ы!
Она вскочила, опрокинув стул с грохотом, который эхом разнесся по квартире.
Зажала рот еще сильнее и, давясь рыданиями, бросилась вон из комнаты.
Хлопнула дверь ванной, щелкнул замок, и наступила вторая волна тишины.
Мы остались втроем за разоренным столом.
Я, Игорь, Денис и левитирующая на вилке улыбка.
— Пап, не ешь это, пожалуйста, — с трудом выдавил Денис.
Игорь повертел челюсть перед глазами, как ювелир оценивает редкий и подозрительно крупный алмаз.
Затем он достал из кармана свой неизменный клетчатый платок.
Тщательно, со знанием дела, протер керамику от остатков желе и хрена.
— Работа, кстати, очень хорошая, — заметил он деловито, надевая очки. — Смотри, Галя.
Он ткнул пальцем в искусственный зуб.
— Фисуры проработаны как настоящие, бугорки, режущий край прозрачный. Цвет подобран идеально, оттенок А-один, не меньше, самый светлый. Небо мягкое, нейлоновое, натирать не должно, сидит плотно.
Он посмотрел на сына поверх очков, и в его глазах читался приговор.
— Ты знал?
Денис опустил голову, разглядывая узор на скатерти, словно видел его впервые.
— Нет. Я думал... ну, виниры. Она говорила, что у нее просто эмаль слабая от природы.
— Эмаль, — хмыкнул Игорь, качая головой. — Тут, сынок, не эмаль слабая. Тут фундамент отсутствует полностью.
Он тяжело поднялся из-за стола, как медведь, который решил разобраться, кто съел его мед.
— Пошли. Надо возвращать имущество владельцу.
Мы подошли к двери ванной, как делегация парламентеров.
Оттуда доносился вой, от которого сердце сжималось.
Это был не просто плач, а вой раненого зверя — протяжный, шепелявый, полный безнадежности.
— Юля! — позвал Денис, прислонившись лбом к косяку. — Выходи! Ну чего ты, с кем не бывает!
— Уходите! — донеслось из-за двери. Слова были смазанными, шипящие звуки пропадали. — Я улодина! Я монстл! Не смотлите на меня!
— Открой, дочка, — басом сказал Игорь, постучав костяшкой пальца по филенке.
— Нет! Вы тепель меня выгоните! Денис меня блосит, я знаю! Кому нужна такая... шамкающая!
— Да с чего я тебя брошу, дура? — заорал Денис в замочную скважину, теряя терпение. — У меня у самого мост на нижней челюсти стоит, еще с армии! Мне прикладом выбили! Я просто молчал, чтобы не позориться перед твоей голливудской улыбкой!
За дверью наступила мертвая пауза.
Вой прекратился мгновенно.
— Плавда? — недоверчиво спросила Юля через минуту.
— Правда! — Денис ударил ладонью по двери. — Выходи уже.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Дверь медленно приоткрылась.
Юля стояла, вжавшись в дверной косяк, маленькая и несчастная.
Лицо красное, опухшее от слез, губы ввалились внутрь, нос распух.
Она выглядела как ребенок, которого поймали на краже конфет, и который ждет наказания.
Игорь протянул ей салфетку, на которой лежали вымытые и насухо вытертые зубы.
— Надевай, — сказал он просто, без тени насмешки. — Остынет все окончательно. Я терпеть не могу холодный ужин, ты же знаешь. А мясо сегодня жесткое, деснами не прожуешь, тут инструмент нужен.
Юля дрожащими руками взяла протез, словно это была величайшая драгоценность мира.
Она отвернулась к зеркалу, закрывшись от нас плечом.
Раздался характерный влажный щелчок.
Она повернулась к нам, и произошло чудо трансформации.
Снова красавица, снова королева, снова глянцевая картинка.
Только глаза остались грустные-грустные, как у побитой собаки.
— Простите, — сказала она тихо, но теперь четко. — Я разбилась сильно. В детстве. С качелей упала лицом об лед. Корни удалили. Я боялась признаться. Думала, вы решите, что я... бракованная.
— У нас в семье, — сказал Игорь, разворачиваясь к кухне своей широкой спиной, — бракованных нет. Есть только недокормленные и недолюбленные. Марш за стол.
Атмосфера за столом изменилась кардинально, словно кто-то открыл окно в душной комнате.
Исчезла та натянутость, от которой сводило скулы. Мы выпили по рюмке настойки. Закусили.
Юля, осмелев, съела кусочек хлеба и даже потянулась за салатом.
Игорь даже подобрел, его лицо разгладилось.
Он смотрел на невестку уже не как прокурор, а с неким профессиональным интересом инженера.
— Слушай, Юль, — вдруг спросил он, доставая из кармана маленькую ювелирную лупу (он всегда носил ее с собой, чтобы проверять качество пайки). — А вот там, на «семерке», с внутренней стороны. Что это за насечки?
Юля замерла с вилкой у рта, и в ее глазах снова плеснулся страх.
— Где?
— На протезе. С внутренней стороны, у самого основания. Я, пока мыл, заметил. Гравировка какая-то, глазом не видно, но на ощупь шершавое.
Юля побледнела еще сильнее, чем перед чихом.
— Это... это просто технические метки. Номер партии.
— Да какой номер, — Игорь разложил лупу. — Там текст. Мелко, лазером выжжено. Ну-ка, сними на секунду.
— Игорь, перестань! — возмутилась я, чувствуя, что мы снова входим в зону турбулентности. — Дай человеку поесть спокойно!
— Галя, не мешай. Я должен знать маркировку всех деталей в моем доме. Сними, говорю, мне просто интересно качество гравировки.
Юля обреченно вздохнула, понимая, что сопротивление бесполезно.
Привычным движением она извлекла челюсть и протянула ее свекру.
Игорь поднес протез к глазам, навел лупу и включил фонарик на телефоне.
— Так... — он читал вслух, медленно, по слогам, хмуря брови. — «Собственность... ООО... Микро... Финанс... Групп». Что за чертовщина?
Он поднял глаза на невестку, и взгляд его стал острым, как скальпель.
— Тут дальше написано: «Не является залогом, пока находится в ротовой полости. При просрочке платежа подлежит немедленному изъятию».
Игорь медленно снял очки и положил их на стол.
Посмотрел на сына, который сидел с открытым ртом.
Потом на Юлю, которая готова была провалиться сквозь землю.
— Ты взяла кредит на зубы? В микрозаймах? Под залог самих зубов?
Юля опустила голову так низко, что подбородок коснулся груди.
Ее плечи затряслись в беззвучном плаче.
— Ну да... Денис же хотел шикарную свадьбу. Платье за сто тысяч, ресторан, фотограф модный... Мои накопления на протезирование ушли туда. А старый мост сломался прямо перед свадьбой. Пришлось срочно...
Она всхлипнула.
— А в банке отказали. У меня кредитной истории нет, я же неофициально работаю.
— И сколько там долга? — тихо, почти шепотом спросил Денис.
— Много... — прошептала Юля. — Там проценты страшные... они капают каждый час. Я один платеж пропустила на прошлой неделе. Вчера звонили. Угрожали. Сказали, придут описывать имущество.
— Имущество? — переспросил Игорь, и его шея начала наливаться багровым цветом. — Это зубы, что ли?
— Они сказали: «Верните носитель улыбки добровольно, или мы поможем».
В этот момент в коридоре раздался звонок.
Резкий. Требовательный. Длинный.
Не такой, как звонят друзья или соседи.
Так звонят те, кто считает себя хозяевами жизни.
Юля дернулась, как от удара током высокого напряжения.
Она схватила зубы со стола и судорожно попыталась запихнуть их в рот, но руки не слушались, протез выскальзывал.
— Это они! — прошипела она, брызгая слюной. — Коллекторы! Они обещали прийти вечером! Галина Петровна, спрячьте меня! Скажите, что я уехала! Скажите, что я умерла!
В дверь начали стучать.
Кулаком. Грубо, по-хозяйски, проверяя на прочность металл.
Игорь посмотрел на дрожащую дверь.
Потом на перепуганную, беззубую невестку, которая прижимала к груди свою драгоценную керамику, как мать прижимает младенца.
Потом на сына, который в растерянности встал, сжимая кулаки, но не зная, что делать.
Лицо мужа изменилось до неузнаваемости.
Исчезла стариковская ворчливость.
Исчезло занудство и педантизм.
Появилось то самое выражение, с которым он тридцать лет назад выходил в подъезд разбираться с пьяной компанией, мешавшей спать нашему младенцу.
Выражение абсолютной, спокойной и тяжелой уверенности собственника.
— Спрячь зубы, — сказал он Юле тихо. — В карман. И сиди тихо. Жуй салат. Деснами жуй, но чтобы вид был довольный.
Он встал из-за стола.
Поправил рубашку на животе, одернул манжеты.
Взял со стола тяжелую, чугунную ступку для специй.
Взвесил ее в руке, проверяя баланс.
— Галя, налей чаю. Самого крепкого, какой есть. И достань тот пирог, который черствый.
— Игорь, ты куда? — ахнула я, чувствуя, как холодеют ноги. — Не надо!
— Пойду пообщаюсь, — сказал он, направляясь в прихожую тяжелой, уверенной походкой. — Объясню людям некоторые юридические тонкости. Например, что в этом доме рот открывают только для того, чтобы есть или говорить правду.
Он остановился в дверях и подмигнул Юле, которая перестала дышать.
— А забирать у нас ничего нельзя. Мы, может, и выглядим как интеллигенция, но порода у нас хищная. Не дрейфь, дочка. Мы этот кредит перекроем. Внутрисемейно. Но отработаешь.
— Как? — пискнула Юля.
— На даче. Яблоки грызть будешь. Урожай в этом году огромный, а соковыжималка сломалась. Нужна живая сила и мощные челюсти.
Игорь подошел к входной двери и резко распахнул ее.
На пороге стояли двое крепких парней в кожаных куртках, с лицами, не обезображенными интеллектом.
— Добрый вечер, — ласково, почти нежно сказал мой муж, перекрывая собой весь дверной проем. — А мы тут как раз ужинаем. Холодец кушаем.
Он слегка подбросил чугунную ступку в руке.
— Хотите угоститься? Только предупреждаю: он у нас с сюрпризом. Об него можно не только зубы обломать, но и подавиться насмерть.
Коллекторы ушли быстро, так и не решившись проверить состав нашего холодца.
Кредит мы закрыли через два дня, продав старый гараж, который Игорь хранил «на черный день».
Юля теперь улыбается реже, но искренне.
А по выходным мы ездим на дачу. Игорь сидит в шезлонге и командует, а Юля с Денисом грызут яблоки. И знаете, звук этот для меня теперь — самая лучшая музыка.
Потому что это звук крепкой, настоящей семьи, которая умеет держать удар.
И зубы.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.