Анна Каренина. Портрет в интерьере эпохи и кинокадра. Кто попал в типаж?

Есть герои, чьи имена становятся нарицательными, чьи судьбы прочитываются заново каждым поколением. Анна Каренина — из их числа. Это не просто персонаж, это целая вселенная чувств, трагедия, выкованная на пересечении страсти и долга, живой плоти и ледяных условностей. Чтобы понять ее, недостаточно следить за сюжетом — нужно вглядеться в нее, в каждый штрих, оставленный рукой Толстого, и услышать отзвук ее шагов в бессмертных кинокадрах.

Великие литературные образы., как кристаллы, поворачиваются к нам разными гранями в зависимости от угла зрения (технологии, эпохи, личного опыта). То, что один видит как «страсть», другой — как «эгоизм», третий — как «протест».

Портрет, написанный словом

Обратимся сначала к первоисточнику, к тому единственному и неповторимому образу, что родился в яснополянском кабинете. Возраст Анны — цветущая зрелость.

Ей около тридцати, возраст, когда юность еще не ушла, но уже обогатилась опытом и силой. «...для вас, для молодой, хорошенькой женщины, еще рано в эту богадельню», — говорит ей графиня Лидия Ивановна, и мы верим... Анна полна жизни.

"Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна быть любовь."

Ее красота — не холодный мрамор, а трепетное пламя. Вронский, встретив ее взгляд в вагоне, видит не просто «очень красивую» женщину из высшего света. Он замечает сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой. Ее глаза — серые, казавшиеся темными от густых ресниц — дружелюбны и внимательны. А рукопожатие — энергичное, смелое, говорящее о характере сильном и цельном, скрытом под светским лоском.

"Нет таких условий, к которым человек не мог бы привыкнуть, в особенности если он видит, что все окружающие его живут так же."

Толстой с наслаждением описывает контрасты, делающие ее облик живым: полное тело, которое она носит странно легко, и маленькие руки. Тяжелые косы и вьющиеся у висков волосы — и гибкость движений двадцатилетней девушки.

И главное — ее туалет, который никогда не виден. Черное платье с кружевами — это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная. В этом — вся суть! Не вещь владеет ею, а она — вещью. Ее прелесть в одухотворенной естественности, которая так пленяет и так страшно диссонирует с искусственным миром, ее окружающим.

Хотелось бы узнать, каким искусственный интеллект представляет Анну. Я предоставила ему описание из книги, и вот что он ответил. Что вы думаете об этом?

Анна Каренина» — это не один портрет, а тысячи отражений в зеркалах восприятия. Даже алгоритм каждый раз рисует её иной. Что уж говорить о нас? Каждый зритель и читатель становится со-автором, выделяя в ней ту самую черту, которая отзывается в его душе. Её трагедия — лакмус нашей человечности.

Отблески Анны на серебряном экране. Поиск ускользающего образа

Перенести на экран такую многогранность — задача титаническая. Каждая эпоха находит в Анне свою боль, свою тоску, своего идола и свою грешницу.

Разность образов — не ошибка, а доказательство гениальности персонажа. В нём, как в призме, преломляется бесконечный свет человеческих интерпретаций. Толстой создал не портрет, а вселенную, и каждая из этих актрис стала её яркой, неповторимой звездой.

Грета Гарбо (1935) стала олицетворением роковой, почти мистической страсти. Ее Анна — икона стиля и меланхолии, женщина-загадка из другого, более гламурного измерения. Ее трагедия возведена в абсолют, очищена от бытовых подробностей.

Вивьен Ли (1948) привнесла в роль ту самую «сдержанную оживленность» и силу духа, которые отмечал Толстой. Ее Анна — не жертва, а боец, чья воля сталкивается с непробиваемой стеной условностей. Отзвук Скарлетт О’Хары здесь не случаен: это история о женщине, бросившей вызов миру.

"Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить."

Татьяна Самойлова (1967) — пожалуй, самый пронзительный и «русский» образ. Здесь Анна не икона, а плоть от плоти той самой России, которую так любил и так беспощадно анализировал Толстой. Самойлова наполняет героиню невероятной душевной теплотой, искренностью и обреченностью.

"Я чувствую, что лечу головой вниз в какую-то пропасть, но я не должна спасаться. И не могу."

Ее диалоги с Левиным — это не просто сюжетная линия, а философский стержень, где решается вопрос о смысле жизни и праве на счастье. Ее Анна жива настолько, что ее финальный выбор воспринимается как личная трагедия каждого зрителя.

"...все мы созданы затем, чтобы мучаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обмануть себя. А когда видишь правду, что же делать?"

Софи Марсо (1997) в версии Бернарда Роуза — воплощение чувственности и иррационального начала. Фильм смело играет со снами и подсознанием, связывая Анну и Левина в едином мистическом пространстве судьбы. Это Анна-стихия, прекрасная и разрушительная.

"Женщина, которая не угадала сердцем, в чем лежат счастье и честь ее сына, у той нет сердца."

Кира Найтли (2012) в театрализованной версии Джо Райта — Анна как драматическая актриса на сцене собственной жизни. Ее игра подчеркивает искусственность и театральность света, в котором вращается героиня, делая ее бунт и падение еще более острыми и визуально изощренными.

Елизавета Боярская (2017) в трактовке Карена Шахназарова дает нам Анну современную, с бытовыми интонациями и ясными юридическими сложностями. Это попытка рационального объяснения иррационального поступка, взгляд на трагедию через призму социальных обстоятельств.

"На все обращенные к ней речи она могла отвечать только улыбкой счастья, которая теперь была ей так естественна."

В поисках живой души

Кто же из них «попал в типаж»? Гарбо воплотила страсть, Ли — волю, Марсо — стихию, Найтли — театральность, Боярская — современность. Но, быть может, ближе всех к замыслу Толстого, к той самой «простой, естественной, изящной» русской женщине с серьезным, иногда грустным выражением глаз, подошла Татьяна Самойлова...

"Напоминание о сыне вдруг вывело Анну из того безвыходного положения, в котором она находилась. Она вспомнила ту, отчасти искреннюю, хотя и много преувеличенную, роль матери, живущей для сына, которую она взяла на себя в последние годы, и с радостью почувствовала, что в том состоянии, в котором она находилась, у ней есть держава, независимая от положения, в которое она станет к мужу и к Вронскому."

Ее Анна — не символ и не концепция. Она — живая душа, попавшая в неразрешимый конфликт с собой и миром. В ее исполнении мы видим и ту самую «сдержанную оживленность», и энергию маленькой руки, и материнскую нежность, и интеллектуальную глубину.

Она не играет трагедию — она ее проживает, и мы проживаем ее вместе с ней, с любовью и болью за ту Россию, ее культуру и ее вечные, неразрешимые вопросы, которые Лев Толстой вверил на вечное хранение своей героине. Ее образ — это не ответ, а приглашение к бесконечному диалогу, который, как и великий роман, никогда не будет исчерпан.

Образ Анны, как живой организм, продолжает эволюционировать. Вне контекста эпохи, режиссерского видения и даже актерской харизмы его уже невозможно воспринять. Каждая из экранизаций — это ключ, предлагающий отпереть одну из многочисленных дверей в толстовский замысел.

А что думаете вы? Какая экранизация задела вас за живое? Чья Анна — Гарбо, Ли, Самойлова, Марсо, Найтли, Боярская или, может, героиня одной из менее известных лент (ведь были же еще две телеверсии) — кажется вам самой точной, пронзительной, живой? Кто лучше всех перенес на экран эту сложную, противоречивую и бесконечно притягательную душу?

Делитесь вашими мыслями в комментариях! Этот диалог о вечных вопросах, заданных Толстым, не устаревает.

Чтобы всегда быть в курсе новых публикаций о кино, о моде, о стиле, о звёздах присоединяйтесь к нашему сообществу ВКонтакте и Телеграм-канале.

Если вам близки подобные темы, рекомендую ознакомиться и с другими моими публикациями. В подборке ещё больше).