Вечер в квартире Алексея и Ирины был шумным и сытым. Воздух густо пах запеченной рыбой с лимоном, поджаркой из телятины и свежим хлебом. На большом стеклянном столе, купленном в прошлом месяце по случаю повышения Алексея, стояли блюда, больше похожие на произведения искусства: салаты в креманках, канапе, тарталетки. Все это сверкало под светом хрустальной люстры, которую Ирина долго выбирала в интернете.
Людмила Петровна сидела на краю этого изобилия, на стуле, который она сама придвинула из угла, чтобы не мешать. Ее простая синяя блузка казалась инородным телом среди шелков и дорогого трикотажа, в который были облачены гости — пара друзей Алексея с женами. Она молча наблюдала, как смеются, чокаются бокалами, как Ирина, лихо щелкая телефоном, делает селфи на фоне стола.
— Люда, ты чего ничего не ешь? — обернулась к ней одна из подруг, Жанна, с нарочито-снисходительной улыбкой. — Бери, пока горячее.
— Я беру, спасибо, — тихо ответила Людмила Петровна и положила себе на тарелку половинку картофелины и кусочек рыбы. Она ела медленно, стараясь не стучать вилкой, чувствуя, как каждое ее движение будто попадает под микроскоп.
Ужин подходил к концу. Ирина начала собирать тарелки. Половина закусок, салат «Цезарь», почти целый судак — все это полетело в раковину с легким звоном фарфора.
— Ой, сколько всего осталось, — негромко, словно про себя, вздохнула Людмила Петровна. — Добро же…
Ирина замерла с тарелкой в руках, бровь ее поползла вверх.
— Мама, ну что ты. Мы это не на помойку, конечно. Я в контейнеры разложу, на работу возьму.
— Так зачем же добру пропадать? — настаивала Людмила Петровна, уже вставая. — Дайте мне пакетик, я возьму. Вам же все равно.
В кухне на секунду воцарилась тишина. Алексей, смеясь о чем-то с другом, обернулся. Взгляд его скользнул по матери, по полным рукам жены, по остаткам еды.
— Да мам, ты у нас как нищий последний, право! — громко, чтобы слышали все, сказал он. В его голосе звучала та снисходительная, ласкающая самолюбие доброта, от которой сжимается сердце. — Ну бери, бери, если хочешь. Только пакет получше возьми, а то протечет.
Ирина брезгливо сморщила носик, но налицо натянула улыбку.
— Алексей, ну что ты так… Мама, я сейчас упакую.
Людмила Петровна стояла уже у стола, в руках у нее был простой полиэтиленовый пакет с ручками из ближайшего магазина. Она молча принимала от Ирины контейнеры с холодной рыбой, салатом, скомканными в углу котлетами. Ее пальцы, узловатые от артрита, неловко завязывали узлы на ручках.
И вот тут Алексей, довольный собой, полный сытости и важности от собственного великодушия, произнес ту самую фразу. Он усмехнулся, глядя, как мать заботливо укладывает пакет в свою старомодную сумку.
— Ничего, мама не гордая. Доест — не развалится.
Хохот, веселый и непринужденный, прокатился по кухне. Смеялись гости, улыбалась Ирина. Людмила Петровна тоже улыбнулась. Тонкими губами, беззвучно. Только глаза ее, серые и усталые, стали вдруг совершенно пустыми, как два озерца, покрытых первым льдом.
— Спасибо за ужин, детки, — сказала она ровным голосом. — Успехов вам.
Она не стала ждать, когда Алексей предложит подвезти ее, как он всегда делал с театральным вздохом. Она просто надела пальто, взяла сумку с тем самым пакетом и вышла в подъезд. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, заглушив смех.
Путь до дома в автобусе она провела стоя, прижимая к себе сумку. Пакет с едой издавал слабый, чуть кисловатый запах соуса. В ее ушах, поверх грохота двигателя, все еще звенел тот смех. И слова. Слова, которые падали, как капли холодной воды на шею, и застывали там ледышками.
Ее однокомнатная квартира в хрущевке встретила ее тишиной и знакомым запахом одиночества — пыли, старой бумаги и вареной гречки. Она поставила сумку на стул в прихожей, не включая свет. Лунный свет синевой лился из окна, выхватывая контуры серванта, телевизора, ее кресла.
Она подошла к окну и долго смотрела на темные квадраты соседних домов. Потом ее взгляд упал на сумку. На торчащий из нее полиэтиленовый пакет, туго набитый остатками чужого праздника.
Медленно, будто скрипя всеми суставами не только тела, но и души, она подошла, взяла пакет и отнесла его на кухню. Не распаковывая, не глядя, она опустила его в ведро для мусора. Звук был глухой, мягкий.
Затем она вытерла руки о фартук, висевший на гвоздике, подошла к телефону на стене. В записной книжке, в колонке, затертой до дыр, был номер. Она набрала его, слушая долгие гудки.
Алло, — послышался бодрый женский голос.
Здравствуйте, это Людмила Петровна Семенова, — сказала она, и голос ее звучал странно твердо, без привычной дрожи. — Насчет квартиры на Орджоникидзе, одиннадцать. Я решила. Продавайте. Как есть и как можно быстрее. Да, всю сумму на счет. Документы я подпишу завтра с утра.
Она повесила трубку. В тишине квартиры этот щелчок рычага прозвучал громче, чем хлопок захлопнувшейся двери. Громче, чем смех. Это был звук срезанной последней нити.
Она не плакала. Она стояла посреди своей бедной, чистой кухни, глядя на темное пятно окна, и впервые за много-много лет чувствовала не тяжесть, а страшную, леденящую пустоту. Пустоту, в которой уже не было места ни сыну, ни его холодным котлетам, ни надежде.
Только свобода.
Утро было серым и тихим. Лучи холодного весеннего солнца пробивались сквозь пыльные стекла, рассекая полумрак пустой комнаты. Людмила Петровна проснулась на рассвете, как всегда, но не стала варить кофе. Она сидела на краю дивана, укрытая старым пледом, и слушала тишину.
Эта квартира на улице Орджоникидзе была не просто квадратными метрами. Здесь выросла она сама, здесь умерли ее родители. Стены, пропитанные запахом папиного табака и маминых пирогов, хранили эхо другого времени — времени, где слово «семья» не было пустым звуком. Она медленно обвела взглядом гостиную: темный шкаф с резными филенками, потертый, но добротный ковер на полу, тяжелая люстра с хрустальными подвесками, которую отец вешал собственноручно. Каждый предмет был молчаливым свидетелем.
Она встала и босиком прошла в свою бывшую комнату. Теперь здесь стояли лишь коробки с книгами да старый письменный стол. На стене, под стеклом, висела выцветшая фотография: она, юная, с двумя косичками, стоит между улыбающимися отцом и матерью на фоне этой самой квартиры, только что полученной. Отец обнимал их обеих, его лицо светилось гордостью. «Корни, Людка, — говорил он. — Вот они. Никогда не отрывайся от них. И передашь своим детям».
— Каким детям, папа? — прошептала она сейчас в пустоту. — Ты же видишь.
Она потрогала холодное стекло фотографии, затем твердо повернулась и пошла собираться. Делать было нечего — она уже неделю упаковывала личные вещи: альбомы, несколько фарфоровых статуэток матери, свои вышивки. Все это поместилось в один большой чемодан на колесиках и две сумки. Остальную мебель, посуду, бытовую технику она решила оставить новым хозяевам. «Как есть», — сказала она риелтору. Ей было все равно.
Ровно в десять в дверь позвонили. На пороге стояла женщина лет сорока в элегантном строгом пальто — Анастасия, риелтор. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по прихожей, по лицу Людмилы Петровны.
— Людмила Петровна, здравствуйте. Все готовы к сделке?
— Здравствуйте. Да, проходите. Документы принесли?
Они прошли в гостиную. Анастасия вынула из кожаной папки стопку бумаг, аккуратно разложила их на столе.
— Вот договор купли-продажи. Покупатель — юридическое лицо, фонд, который скупает жилье для перепродажи. Они согласны на вашу цену, ниже рыночной на пятнадцать процентов, но с условием быстрого освобождения. Здесь все прописано. Вот ваша расписка о получении аванса. Здесь — ваши паспортные данные, проверьте.
Людмила Петровна молча взяла очки, надела их. Она читала медленно, вникая в каждую сухую, казенную фразу. «Собственник передает, а Покупатель принимает в собственность квартиру такой-то площади, свободную от прав третьих лиц...» Ее глаза остановились на этой строчке. «Свободную от прав третьих лиц». Значит, от прав Алексея. От его претензий. От его будущего. Она взяла ручку, которую протянула риелтор. Пластиковая ручка была холодной и невесомой.
— Подписывайте здесь, здесь и здесь, — мягко говорила Анастасия, указывая пальцем с аккуратным маникюром.
Людмила Петровна выводила свою подпись — старательную, с легкой дрожью. Каждый росчерк казался ей прощальным. Когда последний лист был подписан, Анастасия выдохнула — деловое, облегченное дыхание.
— Отлично. Остальное беру на себя. Регистрация перехода прав займет около двух недель. Но деньги вам поступят на счет в течение трех рабочих дней после сегодняшней подачи документов в Росреестр. Ключи...
Она запнулась, посмотрев на связку двух ключей, которые Людмила Петровна выложила на стол. Те самые ключи, которые отец вручил ей много лет назад.
— Ключи я могу передать покупателю сегодня, — тихо сказала Людмила Петровна. — Мне здесь больше нечего делать.
— Вы... точно уверены? — в голосе риелтора впервые прозвучала не деловая, а человеческая нотка. — Может, хотите еще день, попрощаться?
— Я уже попрощалась.
Она сказала это так окончательно, что Анастасия лишь кивнула, забрала ключи и один экземпляр договора, оставив хозяйский экземпляр Людмиле Петровне.
Когда дверь закрылась за риелтором, в квартире воцарилась абсолютная тишина. Та тишина, которая наступает после свершившегося. Людмила Петровна постояла посреди комнаты, затем налила в стакан воды из-под крана, выпила залпом. Горло сжало.
Она взяла свой чемодан, сумки, еще раз обвела взглядом стены. Никаких чувств уже не было. Только пустота, та самая, что пришла вчера, теперь заполнила все целиком.
— Прости, папа, — шепнула она в тишину. — Но твои внуки... они не нуждаются ни в этих стенах, ни в этих корнях. Им нужно другое. А мне... мне нужен воздух.
Через час она уже сидела в чистом, прохладном отделении банка. Консультант, молодая девушка, помогала ей заполнять документы на открытие счета.
— Вы будете привязавать карточку к счету? Это удобно для снятия наличных.
— Нет, не нужно. Мне нужен просто счет. Для хранения.
— Как распорядитесь. Деньги поступят сюда, — девушка щелкнула по экрану. — Позже, через наш онлайн-банк, вы сможете переводить средства куда угодно.
— Спасибо.
Оформив все, она вышла из банка. На часах было без четверти два. Она постояла на ступенях, глядя на поток машин. Потом решительно направилась к зданию автовокзала, до которого было два квартала.
В зале ожидания пахло бензином, пирожками и тоской. Она подошла к самой дальней кассе.
— Один билет до Ессентуков, пожалуйста. На ближайший рейс.
— Плацкарт, купе? — безучастно спросила кассирша.
— Плацкарт.
Она взяла бумажный билет, проверила дату и время. Отправление через четыре часа. У нее еще было время.
Она присела на жесткий пластиковый стул у окна, положила сумки рядом. В одной из них, в боковом кармане, она нащупала твердый уголок рамки. Вынула ту самую старую фотографию, которую взяла со стены в последний момент. Смотрела на счастливые лица. Потом перевернула. На обороте, знакомым отцовским почерком, было написано: «Наша крепость. 1976 год».
Крепость пала. Не под натиском врага, а от тихого, будничного предательства тех, кого должны были защищать эти стены.
Она убрала фотографию, застегнула сумку. И стала просто ждать, глядя в окно, как проходят чужие люди, едут чужие машины. Ее жизнь в этом городе, длиною в шестьдесят три года, теперь умещалась в один чемодан, две сумки и тонкую бумажку билета на автобубус. В кармане ее пальто лежал паспорт и распечатанный листок с адресом маленького пансионата в предгорьях Кавказа, найденного ею в интернете месяц назад — просто так, «на всякий случай».
«Всякий случай» наступил. И она была готова.
Следующее утро Алексей и Ирина начали с привычной суеты. Алексей, уже в дорогом костюпе, пил кофе, уткнувшись в планшет с биржевыми сводками. Ирина в шелковом халате раскладывала по контейнерам вчерашние остатки, которые все-таки не отдали матери.
— Надо будет заехать к ней сегодня, — сказала Ирина, защелкивая крышку. — Отдать этот старый сервант из гаража и ту вазу, что ты с работы принес. Места не занимали бы, а у нее в той клетушке хоть какое-то украшение будет.
— Ага, — буркнул Алексей, не отрываясь от экрана. — Только давай по-быстрому. В шесть у меня встреча.
— Успеем. Она же целый день дома, как пенсионерка.
Они подъехали к пятиэтажной хрущевке ближе к одиннадцати. Алексей, как всегда, припарковался на тротуаре, включив «аварийку». Шел мелкий противный дождь. Ирина, натянув капюшон дорогой ветровки, поморщилась, ступая по разбитому асфальту.
Поднялись на третий этаж. На площадке пахло кошачьим кормом и сыростью. Алексей привычным движением нажал на звонок квартиры номер девять. Резкий, пронзительный звук отозвался за дверью. Никого.
Он нажал еще раз, подольше.
— Мама, открывай, это мы! — громко сказал он.
Тишина.
— Наверное, в магазин вышла, — пожала плечами Ирина. — Или к подруге этой, к Валентине. У нее же ключ есть? Попробуй открыть.
Алексей порылся в кармане ключей от машины, нашел отдельный, потертый ключ. Вставил, повернул. Дверь открылась.
В прихожей было темно и пусто. Не пахло ванилью из кухни, не доносился привычный звук включенного телевизора. Алексей щелкнул выключателем.
— Мама?
Он прошел в единственную комнату. Кровать была аккуратно застелена старым покрывалом. На комоде стояли те же фотографии в рамках, лежала сложенная очки. Все было на своих местах, но ощущение было такое, будто в квартире никто не жил уже несколько дней. Воздух стоял неподвижный, спертый.
— Странно, — пробормотал Алексей. — А где ее сумка? Она всегда сумку на вешалку вешала.
Ирина заглянула в крошечную кухню.
— Чайник холодный. Раковина сухая. Ничего не мыто. Она что, уехала?
В этот момент за стеной хлопнула дверь, и на площадке послышались шаги. Алексей высунулся в подъезд. Это была соседка, пожилая женщина с сумкой-тележкой, Любовь Михайловна.
— Любовь Михайловна! Здравствуйте. Вы нашу маму не видели?
Соседка остановилась, прищурилась.
— Алексеюшка? А я думала, кто. Маму-то твою вчера видела.
— Вчера? Когда?
— Да вечером уже, часов в семь. С чемоданом выходила, с сумками. Я как раз мусор выносила. Спросила: «Людмила, в отпуск собралась?» А она мне так странно улыбнулась и говорит: «Да, Люба, в очень длинный отпуск». И пошла. Я думала, ты в курсе.
Алексей и Ирина переглянулись. В глазах Ирины мелькнуло раздражение.
— Опять, наверное, к этой своей Валентине в Иваново, — фыркнула она. — Не могла предупредить? Я же звонила ей вчера вечером — трубку не брала. Надо же, на пенсии загуляла.
— Ну, если уехала, то и ладно, — Алексей почувствовал досаду из-за сорванных планов. — Поехали. Оставим у дверей, пусть соседка передаст.
Они уже спускались по лестнице, когда у Алексея зазвонил телефон. Он глянул на экран — тетя Марина, сестра матери.
— Марин, привет, — буркнул он, садясь за руль.
— Алексей, ты где? — голос тети Марины звучал сдавленно, будто она только что пробежала кросс.
— У мамы. Да ее нет, куда-то смоталась.
— Нет, ты где СЕЙЧАС?! — в голосе тети прозвучала настоящая истерика. — Ты вообще в курсе, что творится?!
— В курсе чего? Ты о чем?
— О квартире!!! О папиной квартире на Орджоникидзе! Твоя мать ее ПРОДАЛА! ВЧЕРА! Без разговоров, без предупреждения! Мне знакомая риелторша только что позвонила, она видела документы! Она все ПРОДАЛА и СВАЛИЛА!
Алексей замер, прижав телефон к уху. Мир вокруг — грязное лобовое стекло, моргающие дворники, недовольное лицо Ирины — поплыл, потерял четкость. Он не понял.
— Что... продала? Какую квартиру? Ту, что от деда? Не может быть. Она не может ее продать одна, там же...
— Может! — прошипела в трубку тетя Марина. — Она же одна в собственности после смерти отца была прописана! Она все оформила на себя год назад, а мы и не вникли! И продала! Быстро, ниже рынка, какой-то конторе. ДЕНЬГИ ПОЛУЧИЛА И ИСЧЕЗЛА!
В машине повисла гробовая тишина. Ирина смотрела на мужа, читая на его лице сначала непонимание, потом медленно нарастающий, холодный ужас.
— Что? — тихо спросила она. — Что случилось?
Алексей не ответил. Его мозг, отлично работавший с цифрами и договорами на работе, теперь лихорадочно простраивал цепочку: квартира, деньги, исчезновение. Провал. Глухая стена.
— Тетя, ты уверена? — его собственный голос прозвучал чужим. — Может, ошибка...
— Какая ошибка! — выкрикнула Марина. — Договор купли-продажи, Алексей! Ее подпись! Все по закону! Твоя мама нас всех, как последних лохов, кинула! Наследство наших родителей! Мою долю! ТВОЮ долю! ВСЕ ПРОДАЛА!
Щелчок. Тетя бросила трубку. Алексей медленно опустил телефон на колени. Он смотрел в дождь за стеклом, но не видел ничего. Только цифры. Большие, страшные цифры. Рыночная стоимость той квартиры, даже старой, даже в том районе... Это были очень большие деньги. Его деньги. Деньги, которые он уже мысленно приписывал к первоначальному взносу за ту самую таунхаус в пригороде, о которой они с Ириной говорили.
— Алексей, да ответь ты! — Ирина встряхнула его за плечо. — Что Марина сказала?
— Мама... — он сглотнул ком в горле. — Мама продала квартиру деда. Вчера. И уехала.
Лицо Ирины стало сначала белым, потом алым от прилива крови.
— ЧТО?! — ее крик оглушил салон. — Как продала? Какую квартиру? Нашу квартиру? Она не имела права! Это же наше наследство! Твое наследство!
— Она имела право, — монотонно произнес Алексей, включая холодный, аналитический режим, чтобы не сойти с ума. — Она была единственной собственницей. Мы... мы не успели. Не оформили доли. Я думал, она там жить будет... или нам передаст. Когда-нибудь.
— Когда-нибудь?! — Ирина почти рыдала от ярости. — Она все продала! И куда уехала? Куда? Надо ее найти! Сейчас же! Оформить ее... ее невменяемость! Оспорить сделку! Вернуть все! Она не могла! Она не в себе! Мы же ее содержали! Кормили!
Алексей резко завел машину. Его руки дрожали.
— Поехали домой. Надо думать. Искать.
Они мчались по мокрым улицам, нарушая все правила. В голове у Алексея стучала одна мысль: «Деньги. Она забрала мои деньги». Ни капли беспокойства о матери, о ее мотивах, о том, где она и что с ней. Только леденящая, всепоглощающая ярость от упущенной выгоды. От предательства.
Дома, не раздеваясь, он бросился к ноутбуку. Ирина ходила по гостиной, как тигрица в клетке, сыпля обвинениями. Алексей зашел в свою почту, лихорадочно пролистывая спам и рекламу. И вдруг его взгляд зацепился за письмо с официальным заголовком: «Нотариальная контора Петровой А.И. Уведомление».
Сердце упало куда-то в пятки. Он щелкнул по письму.
«Уважаемый Алексей Викторович, — гласил сухой текст. — Настоящим уведомляем вас, что на ваше имя в нашей нотариальной конторе было оставлено завещание от Семеновой Людмилы Петровны. В соответствии с Федеральным законом «О нотариате», вскрытие закрытого завещания и оглашение его содержания возможно не ранее чем через тридцать календарных дней после получения нотариусом свидетельства...»
Далее шли юридические подробности, но Алексей не читал. Его взгляд застыл на одной фразе: «...свидетельства о смерти завещателя».
Он откинулся на спинку кресла. В ушах зазвенело.
— Что там? — тут же оказалась рядом Ирина, заглядывая в экран.
Он молча показал пальцем.
Она прочитала. Ее рука сама поднялась ко рту.
— Свидетельство о... Алексей... ты думаешь, она... она что, покончила с...
— Нет, — хрипло перебил он. — Это так... формальность. Чтобы вскрыть можно было только потом. Через месяц. Она просто... просто все продумала. Все до мелочей. Нас предупредила.
Он закрыл глаза. Перед ним встал образ вчерашнего вечера. Мать, тихо сидящая в конце стола. Мать, берущая пакет с объедками. Его собственная голос, полный самодовольства: «Мама не гордая, доест — не развалится».
Холодная волна страха, настоящего, животного страха, наконец накрыла его с головой. Но это был не страх за нее. Это был страх потерять все, что он считал своим по праву. И вместе со страхом пришло осознание полного, абсолютного поражения. Она их всех переиграла.
Вечер того же дня. Просторная гостиная Алексея и Ирины, еще вчера казавшаяся символом успеха и стабильности, сегодня напоминала штаб в осажденной крепости. Воздух был густым от нервного напряжения, запаха холодного кофе и сигаретного дыма, который, вопреки запрету Ирины, курил у открытого окна двоюродный брат Алексея, Дмитрий.
Дмитрий был юристом в небольшой, но известной своей беспринципностью конторе. Он сидел в кресле, развалясь, закинув ногу на ногу, и внимательно изучал распечатки, которые принес с собой. На столе перед ним лежали копия письма от нотариуса, которую Алексей скомкал и снова разгладил, и несколько листов с его же собственными пометками.
Алексей ходил взад-вперед по ковру. Его пиджак был скомкан и брошен на спинку дивана, галтов развязан. Каждые пять минут он проверял телефон — вдруг мать опомнится, позвонит, все объяснит. Но экран молчал.
Ирина сидела на диване, стиснув в руках шелковую подушку. Ее лицо застыло в маске холодной ярости. Тетя Марина, облаченная в дорогой костюмный трикотаж, занимала второе кресло. Она не курила, но ее тонкие пальцы нервно перебирали янтарные четки. Она первая нарушила тяжелое молчание.
— Я до сих пор в шоке, — сказала она, и ее голос, всегда такой сладковатый, теперь звучал как скрип ржавой пилы. — Как она могла? Просто взять и продать нашу семейную память. Папину квартиру. Мамины стены. Там каждый уголок дышит историей. И ради чего? Денег? Она что, нуждалась? Мы же ей помогали.
Алексей резко обернулся.
— Помогали? Ты когда последний раз ей «помогала», тетя? На прошлый Новый год коробку конфет занесли? Она на одну пенсию жила!
— Алексей, не переходи на личности! — вспыхнула Марина. — Я имею в виду моральную поддержку! Семейные узы! А ты? Ты-то что, каждый день навещал? Каждую неделю звонил? Я хоть раз в месяц набирала номер!
— Чтобы пожаловаться на свою спину или попросить рецепт маминых соленых огурцов, которые ты сама ленилась делать! — крикнула Ирина, не выдержав. — Хватит уже про «семейные узы»! Речь о сотнях тысяч! О деньгах, которые она у нас УКРАЛА!
Дмитрий, юрист, тихо кашлянул, привлекая внимание. Все замолчали, уставившись на него.
— Если позволите, озвучу ситуацию с юридической точки зрения, без лирики, — начал он спокойно, затягиваясь сигаретой. — Людмила Петровна Семенова была зарегистрирована единственным собственником квартиры по адресу улица Орджоникидзе, 11, кв. 24. Факт подтвержден выпиской из ЕГРН, которую я запросил сегодня днем. Никаких обременений, долей, залогов — чисто. Она имела полное право совершать с этим имуществом любые сделки: дарить, менять, продавать. Что и сделала. Договор купли-продажи зарегистрирован в Росреестре вчера. Сделка состоялась.
— Но это несправедливо! — вырвалось у Алексея. — Это же наследство! От деда! Она должна была думать о нас! О внуке!
— Закон, дорогой кузен, не оперирует понятиями «должна была думать», — холодно отрезал Дмитрий. — Он оперирует правами собственности. И ее право было железным. Единственная теоретическая возможность оспорить сделку — доказать, что на момент подписания она была невменяема, недееспособна, действовала под угрозой или введением в заблуждение. У вас есть доказательства? Видео, где ей угрожают? Справка из психоневрологического диспансера? Свидетели, готовые подтвердить ее неадекватность?
В комнате повисла тишина. Все молчали. Всплывали только картины последних лет: всегда тихая, покорная, уступчивая Людмила Петровна. Никаких признаков сумасшествия. Только тихая, всепоглощающая усталость.
— Ничего нет, — хрипло констатировал Алексей. — Она была... как всегда.
— Тогда с юридической стороны — тупик, — развел руками Дмитрий. — Деньги получила, счет, как я понимаю, на нее открыт. Исчезла. Завещание оформила. Ход, надо сказать, грамотный. Ставит жирный крест на всех ваших притязаниях. Похоже, ваша мамаша вас, мягко говоря, недолюбливала.
— Она нас ненавидела! — выдавила Ирина. — Тихая, серая, а какая змея оказалась! Годы притворялась, а сама копила злобу!
— Оставь, Ира, — мотнул головой Алексей. Ему было физически плохо. — Значит, все? Все кончено?
— Не совсем, — сказал Дмитрий, и в его глазах мелькнул знакомый Алексею блеск акулы, почуявшей возможность заработка. — Юридически — да. Но есть и другие методы. Ее нужно найти. Физически. Выяснить, где она, в каком состоянии. Может, она все-таки подаст признаки неадекватности уже сейчас? Или, может, на нее можно будет... мягко повлиять. Угрозой скандала, к примеру. Или напоминанием о родственных чувствах. Главное — установить контакт. Пока деньги не потрачены.
— Как найти? — спросила тетя Марина, всем телом подавшись вперед. — Милицию? Они искать взрослую, дееспособную женщину, которая уехала по своей воле, не станут.
— Частный детектив, — коротко бросил Дмитрий. — У меня есть контакты. Люди серьезные, не бюро брачных разводов. Они могут прочесать базы, опросить соседей, проверить камеры на вокзале, найти по банковским операциям, если она начнет снимать деньги. Это стоит денег.
— Сколько? — сразу же спросила Ирина, ее взгляд стал цепким и расчетливым.
Дмитрий назвал сумму. Алексей присвистнул.
— За эти деньги можно...
— Можно попытаться вернуть в десять раз больше, — жестко перебила его Ирина. Она уже принимала решение. — Дмитрий, давай твой контакт. Мы нанимаем. Сегодня. Я не позволю этой старухе нас обокрасть.
— Подождите, — встряла тетя Марина, и ее голос снова стал медовым, вкрадчивым. — А что, собственно, мы ищем? То есть... каков конечный результат? Допустим, мы ее найдем. Живую-здоровую. И что? Заставим вернуть деньги? Это невозможно. Так, может... — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Может, у нее есть хоть какое-то чувство вины? Или, там, раскаяние? Она ведь не зверь. Может, часть денег она все-таки завещала семье? Нам с тобой, Алексей. Я ведь тоже сестра. Или... может, она уже написала дарственную на твою долю, Леша? Просто не успела передать?
Взгляд ее был острым, как шило. Вопрос повис в воздухе, разбивая и без того хрупкий союз родственников на острые, враждебные осколки. Каждый вдруг ясно осознал: они не единая команда, потерявшая общее наследство. Они конкуренты в гонке за то, что от него, возможно, осталось.
Алексей с ненавистью посмотрел на тетю.
— Ты уже делишь то, чего нет. Как всегда.
— Я реалистка, — пожала плечами Марина. — Надо думать на несколько ходов вперед. А ты, как и твой отец, эмоционируешь.
Ирина, игнорируя их перепалку, уже набирала номер детектива, который ей продиктовал Дмитрий. Она говорила быстро, четко, излагая суть: пропавшая пенсионерка, крупная сумма, срочный поиск.
Алексей отвернулся и снова уставился в окно, на огни ночного города. В голове гудело. Образ матери, укладывающей в сумку контейнеры с холодными котлетами, теперь казался ему не жалким, а зловещим. Это был ритуал прощания. А он, идиот, смеялся. Он чувствовал себя не просто обманутым. Он чувствовал себя униженным. Обезоруженным. Ее тихий уход был страшнее любой скандальной сцены. Это был приговор.
— Договорились, — сказала Ирина, заканчивая звонок. — Завтра они начинают. Попросили последние фото, паспортные данные, список возможных мест. Дмитрий, поможешь со списком?
— Конечно, — кивнул юрист, туша сигарету.
В этот момент телефон на столе у Алексея завибрировал и коротко, издевательски, пропищал, сигнализируя о новом сообщении. Все вздрогнули. Алексей схватил аппарат.
Неизвестный номер. Не из города.
Он открыл сообщение. Там не было текста. Только одна фотография.
Он увеличил ее. И сердце его остановилось.
На снимке, сделанном, судя по всему, днем, была его мать. Она сидела на простой деревянной скамейке, спиной к каменной стене, увитой каким-то плющом. На ней было простое светлое платье, накинута серая шаль. Она не смотрела в кадр. Она смотрела куда-то вдаль, на полосу синего моря и горный склон, утопающий в зелени, которые были видны за ее спиной. И на ее лице была улыбка. Не та привычная, покорная улыбка, которую он видел всегда. А другая. Спокойная. Глубокая. Улыбка человека, который наконец-то выдохнул.
Под фотографией была одна строчка, набранная обычным шрифтом:
«Спасибо за свободу. Не ищите.»
Алексей медленно, будто в трансе, опустил телефон на стол, повернув экраном к Ирине. Она взглянула и ахнула. Тетя Марина вскочила с кресла, чтобы посмотреть. Дмитрий приподнял бровь.
Наступила тишина, еще более гнетущая, чем прежде. Теперь они знали. Она была жива. Она была счастлива. И она сбрасывала их со всех счетов.
Ирина первой опомнилась. Ее пальцы впились в край стола.
— Это... это наглость! Какое еще «спасибо»?! Это объявление войны! — выкрикнула она. — Дмитрий, этот номер! По нему можно найти! И это место... где это? Крым? Кавказ?
— Можно попробовать, — кивнул Дмитрий, уже делая пометку. — Но скорее всего, номер одноразовый, купленный на левую сим-карту. А местность... похоже на юг.
Алексей ничего не говорил. Он смотрел на улыбающееся лицо матери на экране. И впервые за весь этот кошмарный день сквозь ярость, обиду и жадность в его душу прокралась тонкая, как лезвие бритвы, щемящая нота. Нота какого-то невыразимого, неосознанного еще ужаса перед тем, что он, возможно, потерял нечто гораздо большее, чем просто деньги. Но он тут же подавил эту слабость. Он не мог себе этого позволить.
— Ищите, — хрипло сказал он детективу, которого еще не было в комнате, но который уже стал их последней надеждой. — Найдите ее. Во что бы то ни стало.
Прошла неделя. Семь дней нервного ожидания, звонков детективу и пустых догадок. Алексей ходил на работу как автомат, не в силах сосредоточиться. Ирина проводила дни в интернете, изучая способы оспаривания сделок и читая форумы о «токсичных родственниках». Тетя Марина звонила каждый день с новыми идеями — то «надо дать объявление в газету», то «обратиться к экстрасенсу».
И вот, на восьмой день, рано утром, раздался звонок от детектива, мужчины по фамилии Гордеев. Голос его был ровным, без эмоций.
— Нашли. Не в Крыму. В Калужской области, под Мещовском. Женский монастырь, Свято-Тихонова пустынь. Она живет там не как монахиня, а как трудница. Работает в трапезной, помогает по хозяйству. Снимает комнату в доме для паломников за стенами обители. Наш человек подтвердил: это она.
Алексей, стоя посреди своей гостиной в пижаме, сжал телефон так, что кости пальцев побелели.
— Она одна? Здрова? С ней все... в порядке?
— В порядке, как бы это сказать, — в голосе детектива послышалась легкая ирония. — Спокойная. Никуда не собирается уезжать. Полистайте фотографии в мессенджере, я высылаю.
На телефон пришло несколько снимков, сделанных скрытой камерой. На них Людмила Петровна в простом темном платье и платке. Она несла корзину с овощами из огорода, мыла пол в длинном коридоре, сидела на лавочке с книгой. На всех фото — то самое выражение тихого, глубокого спокойствия, которое было на той злополучной фотографии у моря.
— Спасибо, — с трудом выговорил Алексей. — Мы выезжаем сегодня.
— Рекомендую взять с собой кого-то, — сухо заметил детектив. — Для свидетелей. И готовьтесь, что диалог может не сложиться. Она, судя по всему, людей со стороны не жалует.
Алексей позвонил тете Марине. Та, не раздумывая, согласилась ехать. Ирина настаивала, чтобы взяли и ее, но Алексей был непреклонен.
— Это не переговоры с террористами. Я поеду с тетей. Двое — достаточно. Ты только все нервы мне выколешь.
Они выехали на его внедорожнике в полдень. Дорога заняла больше пяти часов. Яркий, суетный мир мегаполиса постепенно сменялся плоскими, унылыми пейзажами, потом потянулись перелески, поля, редкие деревеньки. Алексей молчал почти всю дорогу, сосредоточенно вглядываясь в асфальт. Марина болтала без умолку, строя планы и прогнозируя реакцию сестры.
— Главное — не давить сразу, Леша. Надо подойти с любовью. Скорбью. «Мама, мы так волновались! Мы думали, с тобой что-то случилось!» Ты понял? Растопить ее сердце. А потом уже... осторожно, о деньгах.
Алексей лишь хмыкнул в ответ. Его сердце было полное горечи и злобы. Он не собирался разыгрывать любовь. Он требовал объяснений.
Они добрались до монастыря уже под вечер. Высокие белые стены с узкими бойницами, золотые маковки церквей, выглядывающие из-за них, тишина, нарушаемая только звоном колокола к вечерней службе — все это производило гнетущее, чуждое впечатление. У ворот, у будки сторожа, их уже ждал тот самый «их человек» — молодой парень в простой одежде, представившийся Николаем.
— Она обычно в это время свободна, у себя, — тихо сказал он. — Комната в том длинном желтом доме, напротив столовой для паломников. Вторая дверь на первом этаже. Я предупредил, что вы едете.
— Она что, сказала? — вырвалось у Алексея.
— Сказала: «Пусть приезжают». Больше ничего.
Парень кивнул и растворился в сумерках.
Они прошли через арку ворот во внутренний двор. Воздух здесь пахнул дымком из печных труб, прелой листвой и ладаном. Было чисто, пустынно и очень тихо. Алексей, в своем дорогом городском пальто, чувствовал себя идиотом и варваром, нарушающим покой этого места.
Они нашли желтый дом. Дверь была не заперта. Алексей постучал.
— Входите, — послышался из-за двери голос матери.
Он вздрогнул. Голос был таким же, каким он всегда его помнил: негромким, немного усталым, но в нем не было ни тревоги, ни испуга. Была та же странная, непробиваемая calm.
Он толкнул дверь.
Комната была крошечной, почти кельей. Простая железная кровать, тумбочка, стол у окна, шкафчик. На столе — открытая книга, очки, кружка с чаем. И она. Людмила Петровна. Она сидела на стуле у стола, сложив руки на коленях. На ней было то же темное платье, поверх — вязаный кардиган. Она смотрела на них, и в ее глазах не было ни удивления, ни радости, ни страха. Было лишь внимание, словно она изучала двух незнакомых, но интересных насекомых.
— Мама, — хрипло сказал Алексей, застыв на пороге.
— Людочка, родная! — с рыданием в голосе воскликнула тетя Марина и шагнула вперед, раскинув руки для объятий. — Как ты могла? Мы с ума сходили!
Людмила Петровна мягко, но неуклонно отклонила объятия, жестом указав на два других стула.
— Садитесь. Дорога, наверное, утомительная.
Ее тон был таким, каким говорят с дальними, но вежливыми гостями. Это леденящее спокойствие вывело Алексея из себя быстрее любой грубости.
— Мама, что это за цирк?! — рявкнул он, захлопнув дверь и оставаясь стоять. — Ты сбежала, как преступник! Продала все! Бросила нам вот эту... эту записку! Объяснись! Сейчас же!
Людмила Петровна посмотрела на него. Взгляд ее был печальным, но твердым.
— Объяснить что, Алексей? Что я продала свою собственность? Я имела право. Что я уехала? Я взрослый человек. Я никому ничего не должна объяснять.
— Как не должна?! — взорвалась тетя Марина, уже забыв про тактику «любви». — Это же наше наследство! Квартира папы! Ты продала нашу память! Наше детство! Как ты посмела единолично принимать такое решение?
— Потому что единолично я и владела этим, — тихо, но отчетливо ответила мать. — Вы, Марина, последний раз были в той квартире на папиных поминках. Пять лет назад. Ты тогда сказала, что там духотой пахнет и ремонт надо делать за полмиллиона. Больше ты туда ноги не ступала. Тебе нужна была память или тебе нужны были деньги, которые можно за нее получить? И ты, Алексей. Ты когда-нибудь интересовался, как я там одна управляюсь? Нужно ли что-то починить? Помочь? Ты интересовался только тем, когда я освобожу квартиру, чтобы ты мог там сделать евроремонт и сдавать ее посуточно. Это ваша «память»? Арендный бизнес на костях родителей?
Алексей покраснел. Она говорила правду, и от этой правды было нечем дышать.
— Но мы же семья! — завопила Марина, топая ногой. — Все решается сообща! Ты должна была посоветоваться!
— С кем? — спросила Людмила Петровна, и в ее голосе впервые прозвучала усталая горечь. — С тобой, которая звонила только когда нужен был совет по поводу варенья? Или с сыном, для которого я стала обузой, которую стыдливо кормят объедками с праздничного стола?
Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как ножи. Алексей почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Он вспомнил тот вечер. Свой смех. Фразу. Он думал, она не поняла, не расслышала, простила. Она все поняла. Она все расслышала. И не простила.
— Мама... это... я пошутил тогда... — начал он беспомощно.
— Не надо, Алексей, — она мягко остановила его. — Не оправдывайся. Шутки бывают добрыми. Эта была злой. И последней. Я сорок лет была для вас «негордой». Сорок лет доедала, донашивала, довольствовалась малым, чтобы вам было больше. И знаешь что? Вы к этому привыкли. Вы перестали видеть во мне человека. Вы видели функцию. Бесплатную няню, сиделку, хранительницу хлама в той квартире. Мне надоело быть функцией. Мне захотелось снова быть просто человеком. Хоть ненадолго.
— Так ты мстишь нам? — с надрывом спросил Алексей. — Из-за одной глупой шутки ты лишаешь меня... нас...
— Я никого ничем не лишаю, — перебила она. — Я забрала свое. Свою жизнь. Свои решения. А вы ничего не теряли, потому что вы этим никогда не владели. Вы просто рассчитывали на это. Как на должное.
Тетя Марина, видя, что эмоции не работают, попыталась взять другую ноту.
— Люда, послушай... Мы, может, и виноваты. Заняты, дела... Но давай все исправим! Верни деньги! Мы оформим все по-честному, выделим тебе долю, большую долю! Мы же родные кровные люди!
— Какие деньги, Марина? — Людмила Петровна даже улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме бесконечной усталости. — Их уже нет. Они переведены. В детский хоспис в Нижнем Новгороде и на счет этого монастыря. На то, чтобы другие старухи, которых тоже бросили, могли здесь жить. И на то, чтобы больные дети хотя бы на день забыли о боли. Эти деньги уже сделали свое доброе дело. Они не вернутся.
В комнате стало тихо. Окончательно и бесповоротно. Даже Марина онемела, осознав весь масштаб катастрофы. Все их планы, угрозы, надежды рассыпались в прах перед этим тихим, незыблемым решением.
Алексей смотрел на мать и не узнавал ее. Где его вечно суетливая, беспокоящаяся, просящая совета мать? Перед ним сидела незнакомая женщина, спокойная и сильная, как эта древняя монастырская стена за окном. И эта сила пугала его больше всего.
— Значит, все? — прошептал он. — Ты нас... ты меня просто вычеркиваешь?
Людмила Петровна встала, подошла к тумбочке, вынула оттуда простой белый конверт.
— Нет. Не вычеркиваю. Я же мать. Материнское сердце... оно не вычеркивает. Оно просто устает. Очень устает. — Она протянула конверт Алексею. — Это тебе. Больше у меня для тебя ничего нет. И не будет.
Он машинально взял конверт. Он был тонким, почти пустым.
— Что это?
— Это твое. Решай сам, что с этим делать.
Она повернулась к окну, спиной к ним, давая понять, что разговор окончен. Тетя Марина попыталась что-то сказать, но Людмила Петровна не обернулась.
Они вышли в холодные предвечерние сумерки. Молча сели в машину. Алексей, не включая двигатель, разорвал конверт.
Внутри не было ни чека, ни расписки, ни копии завещания. Там лежал сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший от времени. Детский рисунок, сделанный фломастерами. Кривой дом, похожий на ту самую хрущевку, желтое солнце, зеленкая трава и три палочки-человечка: большая, поменьше и совсем маленькая. Внизу корявым почерком было выведено: «Моя семья. Леша, 5 лет.»
И выпал ключ. Один-единственный ключ. От ее квартиры.
Алексей сжал в ладони холодный металл и бумагу, которую нарисовал тридцать лет назад. И вдруг, с мучительной, обжигающей ясностью, он понял, что мать дала ему. Она отдала ему обратно то, что он сам когда-то подарил ей — рисунок счастливой семьи. И ключ от ее жизни. Той жизни, в которую он так стремился не входить.
Он положил голову на руль и закрыл глаза. Рыдать не хотелось. Хотелось исчезнуть.
Тетя Марина смотрела на него, потом на мрачные монастырские стены. На ее лице застыло выражение не столько горя, сколько отвращения к поражению.
— Ну что, — сказала она наконец, ледяным тоном. — Поздравляю. Твоя мать сошла с ума. Окончательно. И нас обокрала. Надо думать, что делать дальше.
Алексей не ответил. Он завел мотор, и внедорожник рванул с места, поднимая тучи пыли с монастырской дороги, увозя их прочь от этого места тишины и спокойствия, обратно в их мир, полный злобы, расчетов и безвозвратных потерь.
Прошел месяц. Тридцать долгих дней, которые Алексей прожил как в тумане. Он ходил на работу, разговаривал с Ириной, но все это было механически, будто его настоящая личность осталась в той монастырской комнате, сжимая в руке детский рисунок. Ключ от маминой хрущевки лежал у него в ящике рабочего стола, как неразорвавшийся снаряд. Он не мог заставить себя поехать туда. Не мог столкнуться с призраком ее одинокой жизни в этих стенах.
Ирина за этот месяц превратила их квартиру в штаб по ведению «наследственной войны». Она изучила десятки статей, нашла знакомого психиатра, чтобы проконсультироваться о «старческой деменции», но все упиралось в одно: Людмила Петровна была жива, здорова и, самое главное, дееспособна на момент сделки. Это подтверждала и распечатка из медучреждения, которую Дмитрий каким-то образом добыл: за месяц до продажи она проходила стандартную комиссию и была признана абсолютно вменяемой.
Тетя Марина звонила каждый день. Ее тон из обиженного постепенно становился язвительно-злобным.
— Она нас проверяет, Леш. Ждет, что мы сломимся, будем умолять. Но мы не сдадимся. Увидишь, в завещании хоть что-то да будет наше. Она не могла все отдать чужим!
Алексей уже не был в этом уверен. Мать, которую он увидел в монастыре, была способна на все.
И вот настал день. Утро было пасмурным, моросил мелкий дождь. Алексей надел темный костюм, чувствуя себя идиотом — будто собрался на похороны. Но в каком-то смысле так оно и было. Сегодня хоронили последние надежды.
Нотариальная контора Петровой А.И. находилась в старом центре города, в здании с высокими потолками и скрипучим паркетом. Войдя в указанный кабинет, они застали там уже всю «делегацию». Тетя Марина в строгом черном костюме, с лицом, выражающим глубокую скорбь и благородную обиду. Дмитрий, их юрист, в своем неизменном кожаном пиджаке, бесстрастно изучал какую-то папку. Ирина сидела, выпрямив спину, ее пальцы нервно теребили ручку дорогой сумки.
За большим старинным столом сидела нотариус — немолодая женщина с гладко зачесанными седыми волосами и внимательными, острыми глазами. На столе перед ней лежал внушительных размеров конверт с сургучной печатью.
— Все присутствующие, упомянутые в завещании или имеющие право на обязательную долю, здесь? — спросила нотариус, окинув их бесстрастным взглядом.
— Да, — коротко бросил Алексей, садясь на свободный стул.
— Прошу предъявить паспорта.
Они молча передали документы. Нотариус скрупулезно сверила данные, сделала отметки в журнале. В кабинете было тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание Марины и тиканье настенных часов.
— Приступаем к процедуре вскрытия закрытого завещания и оглашения его содержания, — ровным, лишенным эмоций голосом объявила нотариус. — Завещание составлено наследодателем Семеновой Людмилой Петровной, собственноручно подписано и заверено мной. Наследодатель на момент составления был дееспособен, что подтверждается его заявлением и моим визуальным наблюдением. Психиатрическая экспертиза, проведенная сторонним учреждением месяцем ранее, также подтверждает его полную дееспособность. Вопросов по этому поводу нет?
Все молчали. Ирина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Дмитрий едва заметно тронул ее локоть. Оспаривать это сейчас было бессмысленно.
Нотариус аккуратно, с помощью ножа для бумаг, вскрыла конверт. Достала несколько листов, исписанных ровным, знакомым Алексею почерком матери. Она надела очки и начала читать.
— «Я, Семенова Людмила Петровна, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещанием распоряжаюсь следующим образом. Все мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю...»
Она сделала микроскопическую паузу, и в этой паузе повисла вся напряженность мира.
— «...Благотворительному фонду «Детский свет» города Нижний Новгород — в размере семидесяти процентов от всей денежной суммы, находящейся на моем банковском счете №... на момент моей смерти. Данные средства должны быть направлены на помощь детям, страдающим онкологическими заболеваниями, в частности, на приобретение лекарств и специализированного оборудования для хосписа «Ангел-хранитель».
В комнате ахнула тетя Марина. Ирина резко схватилась за сердце, ее лицо исказила гримаса настоящей физической боли. Алексей просто сидел, не двигаясь, глядя в одну точку на столе. Так оно и было. Она не шутила.
Нотариус, не обращая внимания на реакцию, продолжила:
— «Оставшиеся тридцать процентов денежной суммы с моего счета завещаю религиозной организации «Свято-Тихонова женская пустынь» в Калужской области на вечное поминовение моих родителей, Семеновых Виктора и Галины, и на содержание немощных и престарелых насельниц обители».
— Нет... — выдохнула Ирина, и в ее голосе послышались слезы ярости. — Это не может быть правдой...
— Пожалуйста, не перебивайте, — сухо заметила нотариус. — Далее. «Из имущества в натуре: мою однокомнатную квартиру по адресу: город Москва, улица Зеленая, дом 15, корпус 2, квартира 9, я завещаю своему единственному сыну, Семенову Алексею Викторовичу, с ОСОБЫМ условием. Данная квартира не может быть отчуждена (продана, подарена, обменена) в течение десяти лет с момента открытия наследства. В случае моей гибели или признания меня без вести пропавшей, срок отсчитывается от даты соответствующего судебного решения. Нарушение данного условия влечет переход права собственности на квартиру к муниципальному образованию города Москвы».
Теперь наступила очередь Алексея онеметь. Он медленно поднял на нотариуса глаза, полные непонимания.
— Что? Десять лет? Не продавать? Это... это что за условие?
— Это законное распоряжение завещателя, ограничивающее ваше право распоряжения, но не право владения и пользования, — пояснила нотариус. — Такие условия допустимы. Вы можете жить в этой квартире, сдавать ее в аренду. Но не можете продать. В течение десяти лет.
Ирина вскочила.
— Это издевательство! Она хочет, чтобы мы десять лет были привязаны к этой развалюхе?! Это же месть! Садистская месть!
— Гражданка, успокойтесь, — голос нотариуса стал ледяным. — Или я буду вынуждена прервать процедуру.
— Моей сестре, Марине Викторовне Крюковой, — продолжила читать нотариус, — я завещаю семейный столовый сервиз «Мадонна» на двенадцать персон, производства Гжельского фарфорового завода, 1968 года, а также все имеющиеся у меня фотографии и фотоальбомы, касающиеся нашей семьи».
Тетя Марина застыла с открытым ртом. Ее лицо побагровело.
— Сервиз?! Фотоальбомы?! — закричала она, забыв обо всем. — Она что, смеется надо мной?! Это мое наследство?! Я сестра! Мне положена доля!
— Вы не являетесь нетрудоспособным иждивенцем наследодателя, обязательная доля вам не полагается, — безжалостно констатировала нотариус. — Завещатель вправе распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению. Далее. «Всем остальным моим родственникам, которые могут предъявить какие-либо претензии к моему имуществу, включая не упомянутых здесь двоюродных братьев, сестер, племянников и прочих, я завещаю по одному (1) рублю Российской Федерации каждому. Данный символ должен означать, что я их не забыла, но более ничего им от меня не следует».
В кабинете повисла мертвая тишина. Было слышно, как за окном шуршат шины машины по мокрому асфальту. Дмитрий тихо свистнул, разглядывая свои ногти. Даже его, циника, поразил этот изысканный, ледяной удар.
Нотариус отложила последний лист.
— Это все. Есть ли вопросы по существу завещания?
Ирина, дрожа всем телом, выпрямилась.
— Да! Это завещание... оно незаконно! Она была под давлением! Она в секте, в этом монастыре! Ее обработали! Мы будем оспаривать!
— На каком основании? — спокойно спросила нотариус. — У вас есть решение суда о признании ее недееспособной? Или о том, что на нее оказывалось давление? Если нет, то оспаривание будет возможно только после открытия наследства, то есть после смерти завещателя. И, повторюсь, на момент составления документа она была дееспособна. Экспертиза это подтверждает. Более того, — нотариус достала еще один лист, — здесь имеется ее собственноручная пояснительная записка, также заверенная мной. В ней она пишет, что находится в трезвом уме, действует добровольно и что ее решение является «осознанным итогом долгих размышлений о жизни и семье». Шансов у вас, мягко говоря, мало.
Ирина опустилась на стул, словно у нее выбили из-под ног землю. Она смотрела в пространство, шепча: «Семьдесят процентов... детям... тридцать... монахиням... сервиз...»
Тетя Марина сидела, сжав кулаки, ее взгляд был устремлен в пустоту, полный ненависти.
Алексей поднялся. Его ноги были ватными.
— Все? Я могу идти?
— Один момент, — нотариус снова заглянула в папку. — Для вас, Алексей Викторович, наследодатель оставил отдельное письмо. Оно не является частью завещания и носит личный характер. Вы можете вскрыть его, когда сочтете нужным. Правила его хранения или уничтожения не регламентированы.
Она протянула ему еще один небольшой конверт, обычный, без печатей, лишь с одной надписью на лицевой стороне: «Алеше».
Он взял его. Конверт был легким. Слишком легким, чтобы содержать ответы на все мучившие его вопросы.
Он молча повернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь на остальных. Он прошел по скрипучему паркету, миновал тяжелую дверь и оказался на улице, под холодным осенним дождем. Конверт с письмом он сунул во внутренний карман пиджака, прямо у сердца. Он знал, что не прочтет его сейчас. Не сегодня. Возможно, не скоро. Потому что боялся. Боялся, что там окажется последнее, самое страшное слово. Или — самое пронзительное. И он еще не был готов ни к тому, ни к другому.
Он стоял под дождем, и вода стекала с его лица, смешиваясь с чем-то горьким и соленым, что наконец вырвалось наружу. Он не плакал о деньгах. Он плакал о той бездне, которую сам же и вырыл между собой и женщиной, написавшей на конверте «Алеше». И понимал, что перепрыгнуть эту бездну у него уже не хватит ни сил, ни смелости. Да и не дадут. Условие в десять лет было не про квартиру. Оно было про него. Это был срок, который она ему давала. Срок, чтобы понять. И он уже чувствовал, что и десяти лет ему не хватит.
Прошло еще две недели. Две недели молчания. Ирина, получив юридический крах в нотариальной конторе, перенесла свою ярость в домашнее пространство. Теперь ее гнев был направлен не на свекровь, а на Алексея. По ее мнению, именно он, своим неуклюжим поведением, спровоцировал мать на такую жестокую месть. Их квартира превратилась в поле боя: обвинения, холодные ужины, хлопанье дверьми. Алексей же ушел в глухую оборону. Он почти не разговаривал, задерживался на работе, а дома запирался в кабинете, сидя в темноте.
Тетя Марина прислала гневную смс о том, что забрала «свой» сервиз и альбомы из маминой хрущевки, назвав это «жалкими подачками» и «последним оскорблением». После этого связь с ней оборвалась.
Алексей так и не решался поехать на Зеленую улицу, в ту самую однокомнатную квартиру. Ключ лежал в столе, как обвинение. Но письмо... Письмо он носил с собой. Конверт истончился от постоянного прикосновения пальцев в кармане пиджака. Он чувствовал его каждую секунду, как ожог, как щемящую боль рядом с сердцем. Он боялся его. Боялся того, что окончательная правда, изложенная черным по белому, окажется страшнее любых его догадок.
И вот в одну из пятниц Ирина, хлопнув дверью, заявила, что уезжает к подруге на выходные — «проветриться и подумать о будущем». Будущее, как они оба понимали, было под большим вопросом. Алексей лишь кивнул. Ему было все равно.
Он остался один в пустой, бесшумной квартире. Вечер опустился за окнами, окрасив небо в грязно-сиреневый цвет. Он не включил свет. Прошел на кухню, налил в стакан виски, выпил залпом. Жжение в горле не принесло облегчения. Он снова почувствовал ту самую пустоту, которую описывала мать. Только его пустота была иной — не освобождением, а наказанием.
И тогда, в полумраке гостиной, он наконец достал конверт. Сел в кресло у окна. Долго просто смотрел на знакомый, аккуратный почерк: «Алеше». Не «Алексею Викторовичу», как в официальных бумагах. А «Алеше». Как в детстве.
Он медленно, стараясь не порвать бумагу, вскрыл конверт. Внутри лежали два листа обычной писчей бумаги, исписанные с обеих сторон. Он включил бра рядом с креслом. Свет упал на строки.
И он начал читать.
«Алеша, сынок.
Если ты читаешь это, значит, я уже ушла. И ты побывал у нотариуса и все узнал. Наверное, ты сейчас очень зол на меня. Или растерян. Или и то, и другое сразу. Это нормально. Я не жду, что ты поймешь меня сразу. Возможно, не поймешь никогда. Но я должна была попытаться объясниться. Не для оправданий — их у меня нет. Просто чтобы ты знал.
Я не мстила тебе. Честное слово. Мне казалось, что месть — это когда делаешь человеку больно, чтобы он почувствовал твою боль. Мне не хотелось, чтобы тебе было больно. Мне хотелось, чтобы ты... задумался. Обо мне. О себе. О нас. И, кажется, единственный способ заставить тебя замедлиться и подумать — это сделать что-то такое, что нельзя будет просто отмахнуться, как от моих слов или моих просьб.
Ты помнишь, как ты, лет пяти, нарисовал наш дом и нас троих? Этот рисунок я хранила всю жизнь. Он был для меня самым дорогим сокровищем. Потому что на нем мы были вместе, и все были счастливы. Твой папа, я и ты. Потом папы не стало. И мне казалось, что моя задача — сохранить этот «дом» для тебя любой ценой. Сохранить тепло, уют, безопасность. Я работала на двух работах, отказывала себе во всем, лишь бы у тебя было лучшее: хорошая школа, институт, потом старт в жизни. Я думала, что дом — это стены. Квартира на Орджоникидзе от моих родителей, эта хрущевка от твоего отца. Я их берегла, как зеницу ока. Для тебя.
Но потом ты вырос. У тебя появилась своя жизнь, своя семья, свои стены — красивые, крепкие, новые. И я с радостью смотрела на твой успех. И постепенно стала замечать, что в твой новый, прекрасный дом мне входа нет. Я стала чужой. Гостьей, которую терпят из вежливости. А потом и из вежливости перестали. Ты перестал рассказывать мне о своих делах, звонить просто так, спрашивать совет. Я стала тихой, незаметной, чтобы не мешать. Старалась быть полезной: приносила свои пироги, которые ты потом вежливо хвалил, но почти не ел. Приходила, чтобы помочь Ирине по хозяйству, но чувствовала, что только мешаюсь под ногами.
И в какой-то момент я поняла страшную вещь: тот «дом», который я так берегла для тебя, тебе не нужен. Тебе не нужны старые стены. Тебе не нужны мои воспоминания. Тебе даже не очень-то нужна я сама. Я превратилась для тебя в обязанность. В долг. В груз, который ты несешь, потому что так положено.
Алеша, я не упрекаю тебя. Ты не плохой человек. Ты просто стал другим. Занятым, взрослым, успешным. Таким, каким я и хотела тебя видеть. Просто я не подумала, что цена этому успеху — я сама. Что, поднимая тебя на пьедестал, я сама окажусь в тени, где меня перестанут замечать.
Тот вечер, с холодными котлетами, был последней каплей. Не из-за шутки. А из-за того, что я в этой шутке увидела всю нашу правду. Для тебя и твоих гостей я была уже не мамой, не человеком. Я была чем-то вроде... мусорного ведра. Удобным, чтобы сложить в меня остатки еды и остатки внимания. «Мама не гордая, доест — не развалится». Это было про то, что я уже не человек, а функция. Вещь. И это было так искренне, так легко слетело с твоего языка... Я поняла, что дальше так жить нельзя. Ни для тебя, ни для себя.
Я продала квартиру не для того, чтобы лишить тебя наследства. Я продала ее, чтобы освободить тебя. И себя. Чтобы разорвать этот порочный круг, где ты чувствуешь вину, а я — ненужность. Деньги с продажи пошли туда, где они действительно нужны и принесут реальную пользу. Ты не представляешь, как горит взгляд умирающего ребенка, когда он получает шанс на обезболивающее. Или как светлеет лицо старой монашки, когда она понимает, что у нее будет крыша над головой до конца дней. Это стоит больше, чем твой таунхаус или новая машина для Ирины. Прости, если это звучит жестоко.
Квартиру на Зеленой я оставила тебе. Но с условием. Эти десять лет — не наказание. Это шанс. Шанс для тебя побыть там одному. Прикоснуться к стенам, в которых ты вырос, где еще витает дух твоего детства, твоего отца, нашей прежней семьи. Ты можешь продать ее через десять лет, и я уже ничего не смогу с этим поделать. Но я надеюсь, что за это время ты найдешь там что-то более важное, чем деньги. Может быть, найдешь там часть себя, которую потерял, гонясь за успехом. Или хотя бы поймешь, почему я так поступила.
Я не жду, что ты простишь меня. Я сама себя не до конца простила за то, что позволила нам дойти до такой жизни. Но я не жалею о своем решении. Впервые за долгие годы я дышу полной грудью. Я просыпаюсь и радуюсь новому дню. У меня есть простой труд, тишина и чувство, что я хоть кому-то приношу пользу просто тем, что есть. Мне не нужно больше доедать чужие котлеты, чтобы чувствовать свою нужность.
Алеша, я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, потому что ты мой сын. Просто теперь эта любовь будет тихой и далекой. Как звезда, на которую можно смотреть, но до которой не дотянуться. И, наверное, так и должно быть. Птицы же отпускают птенцов из гнезда, чтобы они летели сами. Может, я просто опоздала с этим на двадцать лет.
Береги себя. Не злись на Ирину — она просто по-своему хочет для вас лучшего. Старайся быть счастливым. И, если сможешь, когда-нибудь вспомни обо мне не с обидой, а просто вспомни. Маму, которая любила тебя больше жизни, но в какой-то момент забыла, что у нее есть своя жизнь.
Твоя мама.
P.S. На книжной полке в моей комнате, за старыми твоими учебниками по физике, стоит тот самый альбом с фотографиями. Твой. Тот, что ты рассматривал в детстве. Возьми его».
Алексей дочитал. И снова перечитал. И еще раз. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в серые пятна. Он не плакал. Внутри него была буря, но слез не было. Было чувство, будто с него содрали кожу, и теперь каждый нерв оголен и болит от малейшего прикосновения воздуха.
Он видел теперь все. Видел не свои обиды и несправедливость, а ее боль. Ее тихое, многолетнее отчаяние. Ее незаметное исчезновение из его жизни, которое он даже не заметил. Он искал виноватых — тетю Марину, Ирину, мать... И только сейчас понял, что главный виновник сидит в этом кресле и сжимает в руках эти листки.
«Мама не гордая, доест — не развалится». Эти слова теперь звучали в его голове не как глупая шутка, а как приговор, который он сам себе вынес. Он отнял у нее гордость. Нежность. Человеческое достоинство. И сделал это так легко, так привычно, что даже не заметил.
Он долго сидел в темноте, пока за окном не погасли последние огни. Письмо лежало у него на коленях. Он аккуратно сложил его, спрятал обратно в конверт. Потом подошел к сейфу, где хранил важные документы, положил конверт внутрь и запер его. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы хранить. Как самое страшное и самое важное послание в его жизни.
Завтра, подумал он. Завтра он поедет на Зеленую улицу. Войдет в ту квартиру. Найдет тот альбом. И тогда... он не знал, что будет тогда. Но он знал, что должен это сделать. Это был первый шаг. Первый шаг в те десять лет, которые она ему отвела. И он впервые почувствовал, что эти десять лет — не тюрьма. Это срок, который ему дали, чтобы попытаться отыскать себя. Или то, что от него осталось.
Прошло полтора года.
Многое изменилось. Ирина, продержавшись еще три месяца в атмосфере ледяного молчания и неразрешенного конфликта, подала на развод. Она заявила, что не может жить с человеком, который «позволил так обвести себя вокруг пальца» и теперь «носится с какой-то старьевщиной в однокомнатной конуре». Ей нужен был партнер, смотрящий вперед, а не в прошлое. Алексей не стал спорить. Делили имущество быстро и цинично, как и жили. Она забрала большую часть мебели, предметов искусства и машину. Он остался в пустой, эхом отдающейся квартире, которую когда-то считал символом своего успеха.
Тетя Марина исчезла из его жизни окончательно, унеся с собой сервиз и фотоальбомы. Ходили слухи, что она пыталась продать сервиз коллекционерам, но выручила за него не так много, как надеялась.
Алексей продал таунхаус в пригороде, проект которого так и не был реализован. Часть денег ушла Ирине, часть он вложил в скромный, но стабильный бизнес. Жил он теперь один, и его новая жизнь была до безумия тихой и упорядоченной. Он не заводил новых романов, редко виделся со старыми друзьями. Его будни состояли из работы, редких походов в спортзал и долгих вечеров в одиночестве.
И был еще один ритуал. Раз в месяц, иногда чаще, он приезжал на Зеленую улицу, в мамину хрущевку. Не ночевал там, нет. Он просто приходил, садился в ее старое кресло у окна и молчал. Сначала эти визиты были мучительными: каждый угол, каждая вещь кричала о его вине. Запах ее духов, застоявшийся в шкафу. Заплатка на занавеске, которую она так и не заменила. Счет за квартиру, лежащий на столе, с датой, предшествовавшей ее отъезду.
Потом боль притупилась, сменившись странным, щемящим спокойствием. Здесь, в этой бедной, честной квартире, не было места лжи и показухе. Все здесь было про жизнь. Простую, трудную, но настоящую. Он нашел тот альбом, как она и писала, за старыми учебниками. Перелистывал пожелтевшие фотографии: он на руках у молодого, улыбающегося отца; мама, совсем девочка, с двумя косичками; их совместная поездка на море, где он, семилетний, сидит у нее на плечах. И много ее фотографий, которых он раньше не видел или не замечал. Молодая, красивая, с горящими глазами. С подругами. С книгой в парке. С отцом, смотрящая на него с обожанием. Куда девалась та девушка? Он проследил по фотографиям, как с годами свет в ее глазах тускнел, уступая место заботе, усталости, а потом и той самой пустоте, которую он разглядел лишь в конце.
Однажды он начал потихоньку приводить квартиру в порядок. Не делая ремонта, не меняя планировку. Просто вымыл окна, протер пыль, починил капающий кран на кухне. Купил новый чайник, такой же простой, как был у нее. Поставил на полку несколько книг, которые любил сам. Это место постепенно переставало быть музеем ее страданий. Оно становилось тихой гаванью, единственным местом, где он мог быть самим собой. Не успешным Алексеем Викторовичем, а просто Алешей. Сыном, который опоздал.
В тот вечер, холодный и промозглый, он как раз вернулся оттуда. Пустая квартира встретила его привычным ледяным мраком. Он щелкнул выключателем, и свет люстры, слишком яркий и бездушный, залил стерильный интерьер. Ирина забрала почти все уютные мелочи, оставив голые стены, дорогой диван и огромный телевизор.
Он снял пальто, прошел на кухню, открыл огромный, почти пустой холодильник. Там лежали несколько упаковок дорогого крафтового пива, бутылка минеральной воды и три пластиковых контейнера с едой от сервиса доставки правильного питания. Он достал один наугад, смахнул с крышки конденсат. На наклейке было напечатано: «Куриная грудка на пару с брокколи и киноа. 450 ккал».
Он поставил контейнер в микроволновку, нажал кнопку. Агрегат гудел в тишине, заполняя кухню синтетическим теплом и легким запахом разогретого пластика и специй. Через две минуты он достал контейнер, снял крышку. Аккуратная куча пресной курицы, ярко-зеленой брокколи и рассыпчатой крупы смотрелась безупречно с точки зрения диетологии и совершенно безжизненно с точки зрения человека.
Он сел за барную стойку, один, под холодным светом LED-панели. Взял вилку, поддел кусок курицы. Поднес ко рту. И в этот момент его взгляд упал на контейнер, на эту стерильную, полезную, бездушную еду. И его внезапно, с такой силой, что перехватило дыхание, пронзила память.
Он увидел не этот контейнер. Он увидел тот, другой. Прозрачный, с жирными разводами на стенках. Внутри — холодные, сморщенные котлеты, заправка от салата, прилипшая к рису. Он увидел свою руку, протягивающую этот контейнер матери. Услышал свой голос, полный снисходительного великодушия: «Да мам, ты у нас как нищий последний... Бери, бери».
И самое страшное — он увидел ее лицо. Не то, уставшее и пустое, с того вечера. А другое. То, что было на последней фотографии из монастыря. Спокойное. Умиротворенное. Свободное.
Он положил вилку. Звук стука металла о стеклянную столешницу прозвучал невероятно громко в тишине.
Он отодвинул от себя контейнер. Сделал это резко, почти с отвращением. Такое же отвращение он когда-то видел на лице Ирины, когда та убирала со стола нетронутые блюда.
И тут его накрыло. Волной, против которой не было защиты. Это была не ярость, не печаль, не чувство вины. Это было осознание. Полное, окончательное и абсолютно беспощадное.
Он сидел здесь, один, в своей дорогой, пустой тюрьме, и ел одинокую, безвкусную еду из пластикового гроба. А она... она была свободна. Она отдала все, даже последний шанс на примирение, выраженный в десяти годах условного срока для него, и купила себе то, чего не купишь ни за какие деньги: покой. Исчезновение. Освобождение от роли «негордой», которую он и другие так старательно для нее выписывали.
Он не смог сделать ни глотка. Ком стоял в горле, горячий и болезненный.
Он медленно встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Внизу, в двадцати этажах под ним, ползли огни машин, мигали рекламные билборды, жила огромная, безразличная ко всему городская жизнь. Он был частью этой жизни. Ее успешной, эффективной частью. И он был абсолютно, совершенно одинок.
Рука сама потянулась к карману, где лежал телефон. Механическое движение: найти в контактах, нажать на имя. Он пролистал список. «Мама»… Этого номера больше не существовало. Тот, что был, отключен давно. Нового он не знал. Да и что он мог сказать? «Прости»? Это слово теперь казалось таким же дешевым и бессмысленным, как те котлеты. «Вернись»? У него не было права просить об этом. Да и не вернулась бы она.
Он не набрал номер. Он просто стоял и смотрел в ночь, на свое отражение в стекле — бледное, размытое лицо незнакомого мужчины, запертого в золотой клетке своего благополучия.
В соседней комнате, на роскошном диване, лежал ключ от хрущевки на Зеленой улице. И лежало письмо. И было условие на десять лет. И была целая жизнь, которую нужно было как-то прожить дальше. С этим знанием. С этой пустотой.
Он так и не поужинал. Контейнер с полезной едой простоял на столешнице до утра, пока он неподвижно сидел в кресле в гостиной, глядя в одну точку. Он думал не о деньгах, не о потерянном наследстве, не о разводе.
Он думал о простой деревянной скамейке у монастырской стены. О тишине, которая бывает такой глубокой, что слышишь биение собственного сердца. О свободе, которая начинается тогда, когда тебе больше нечего терять, потому что ты добровольно отдал все, что держало тебя в плену.
И он понимал, что его собственная тюрьма была куда прочнее. Потому что стены ее были выстроены из его собственного высокомерия, равнодушия и слепоты. И дверь в этой тюрьме не была заперта. Она была открыта. Но выйти он не мог. Потому что для этого пришлось бы признать, что все, к чему он так стремился — этот успех, этот статус, это признание — не стоило и ломаного гроша по сравнению с тихим взглядом женщины, которая когда-то смотрела на него с бесконечной любовью и которую он сам же и растерял, по крошкам, по шуткам, по невнимательным словам.
Наступило утро. Серая мгла заполнила город. Алексей встал, умылся ледяной водой, надел костюм. Он выглядел как всегда — собранный, успешный, контролирующий ситуацию. Только в глазах, если бы кто-то пригляделся, можно было увидеть ту самую пустоту, которую он однажды подарил своей матери. Пустоту, которая теперь навсегда стала его частью.
Он вышел из квартиры, не оглядываясь. Жизнь продолжалась. Но это была уже другая жизнь. Жизнь после приговора. И он только начал отбывать свой срок.