Воскресенье было липким от жары и скуки. В квартире висел запах вчерашней жареной рыбы, которую Лена, кажется, так и не вынесла. Артём сидел на полу в гостиной, пытаясь собрать рассыпавшийся пазл с изображением Тадж-Махала — подарок тёщи, который все считали намёком на необходимость путешествий. Из спальни доносился мерный храп: Лена досыпала после ночной смены в клинике. Их трёхлетний сын Тима ползал вокруг него, ворча себе под нос и расставляя солдатиков.
— Папа, смотри, — вдруг сказал Тима, усаживая двух самых потрёпанных плюшевых медведей друг напротив друга. — Это мама. А это дядя Дима.
Артём улыбнулся, не отрываясь от поиска кусочка с куполом.
— И что они делают?
— Гуляют, — серьёзно ответил Тима. Он наклонил «маму-медведицу» к «дяде Диме» и писклявым, утрированно-нежным голосом, удивительно похожим на интонации Лены, произнёс: — Привет, Дима! Ты заждался?
Артём замер. Палец с кусочком пазла застыл в воздухе. Он медленно поднял голову.
Тима взял второго медведя и заговорил уже грубоватым, басистым голосом, подражая, видимо, дяде Диме:
— Я скучал! Целуй меня скорее!
И затем, уже своим голосом, состроив довольную гримасу, Тима чмокнул двух медведей друг в друга, издав звук громкого поцелуя.
В квартире вдруг стало очень тихо. Даже храп из спальни стих. Артём почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.
— Тим… — его собственный голос прозвучал хрипло. — А где… где папа в этой игре?
Тима посмотрел на него большими, ясными глазами, потом пожал маленькими плечами, точь-в-точь как Лена, когда её что-то раздражало.
— Папа на работе. — Он сказал это так просто, так буднично, как будто констатировал, что небо голубое. — А мама с дядей Димой целуется.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые, как камни, упавшие на паркет. «Папа на работе. А мама с дядей Димой целуется». Ребёнок не фантазировал. Он воспроизводил. Как диктофон. Артём видел, как его сын копирует сценки из мультиков — но там не было «дяди Димы». Дядя Дима — это Дима Соколов. Его друг. Лучший друг, если можно так сказать о человеке, с которым ты выпиваешь раз в месяц и обсуждаешь футбол. Дима, который «заскакивает на пять минут», когда Артём в ночную смену. Дима, который в прошлый раз принёс Тиме огромного игрушечного динозавра.
— Тима, — Артём пригнулся к сыну, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А ты… видел, как мама с дядей Димой целуется?
Мальчик кивнул, увлечённо ставя медведей в машину из конструктора.
— А где?
— Дома. На кухне. — Тима махнул рукой в сторону кухни. — А потом дядя Дима дал мне конфету и сказал, чтоб я молчал, как партизан.
Артём сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Сердце колотилось где-то в висках. Он вспомнил. Месяц назад. Его ночная смена. Он вернулся утром, Лена уже собиралась на работу. На кухне на столе стояла чашка с недопитым кофе — не его, он пил из другой. Он спросил: «Гости были?» Она, завязывая шнурки: «Да, Дима заскакивал, документ принёс, по пути на работу». А Тима тогда ходил с новой конфетой «Рафаэлло» во рту. Лена сказала: «Я купила». Он поверил. Потому что это был Дима. Друг.
Из спальни послышались шаги. Лена вышла, потягиваясь, в растянутой футболке.
— О, вы тут уже поднялись, — она зевнула и пошла на кухню, включать чайник.
Артём смотрел на её спину. На знакомый изгиб плеч, на волосы, собранные в небрежный хвост. Эта женщина целовалась с Димой на их кухне. Пока он, Артём, был на работе. А их сын видел это. И получал за молчание конфеты.
— Лен, — позвал он.
— М-м? — она обернулась, помешивая ложкой в кружке.
— Дима вчера заходил?
Она нахмурилась.
— Вчера? Нет. А что?
— Просто вспомнил. Он в последнее время часто у нас бывает. Когда меня нет.
— Ну, он друг, Артём, — она пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то быстрое, ускользающее. Настороженность. — Он просто заскакивает, некому больше. Тебя жалко будить после смены.
— И что вы делаете, когда он «заскакивает»? — его голос звучал ровно, слишком ровно.
— Да что? Чай пьём, говорим. Иногда он Тиме игрушки приносит. Ты что, ревнуешь? — она попыталась рассмеяться, но смешок вышел сухим.
— Ревную? К Диме? — Артём тоже усмехнулся, но в его улыбке не было тепла. — Смешно. Просто Тима тут сценку разыгрывал. Очень реалистичную.
Лена замерла с кружкой в руках.
— Какую сценку?
— Про маму и дядю Димю. Как они целуются. На кухне. Потом дядя Дима даёт конфету и говорит молчать, как партизан. — Он наблюдал, как кровь отливает от её лица, оставляя сероватый, болезненный налёт. — Детская фантазия, да?
Она поставила кружку на стол так, что чай расплескался.
— Что за чушь! Что ты ему внушаешь?!
— Я? — Артём встал. — Я тут пазл собирал. Он сам играл. Спроси его.
Лена резко повернулась к Тиме, который испуганно наблюдал за родителями.
— Тим, что ты папе наговорил? Что за сказки?
Мальчик съёжился, испугавшись её тона.
— Я не сказки… Я… в мишек играл…
— И что ты говорил? — её голос стал резким, ледяным.
Тима расплакался.
— Я… как мама с дядей Димой… целуетесь…
Лена отшатнулась, будто её ударили. Она посмотрела на Артёма, и в её глазах был уже не страх, а паника. Животная, неуправляемая.
— Он всё выдумал! Дети врут! Он мог по телевизору увидеть!
— На нашей кухне? С дядей Димой, которого по телевизору не показывают? И с конфетой «Рафаэлло», которую ты якобы купила? — Артём шагнул к ней. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было как удар молотка. — Он не врёт, Лена. Он не умеет так врать. Он воспроизводит. Что он видел. На нашей кухне. С моим другом. Пока я НА РАБОТЕ. И ты дала ему конфету, чтобы он ЗАМОЛЧАЛ. Ты сделала нашего сына соучастником твоей измены!
— Нет! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из её глаз. — Это не так! Он всё перепутал! Может, Дима… может, он меня в щёку поцеловал, как друг! А ребёнок увидел и фантазию додумал!
— В щёку, — повторил Артём. Он подошёл к столу, взял салфетку, вытер пролитый чай. Медленно, тщательно. — И за это вы дали ему конфету и стали учить «молчать, как партизан»? Интересная реакция на дружеский поцелуй в щёку.
Он подошёл к окну, распахнул его. Горячий воздух ворвался в комнату.
— Где он сейчас? Дима?
— Я не знаю! Что ты собрался делать? — её голос дрожал.
— Звонить другу. Уточнить детали. Может, он подтвердит версию про щёку.
Он взял телефон, нашёл в контактах Димин номер. Лена бросилась к нему, схватила за руку.
— Не надо! Не звони! Мы всё выясним!
— Мы уже всё выяснили, — он отстранил её руку. — Ты выяснила это месяц назад на кухне. А я выяснил сейчас, через нашего сына. Разница лишь во времени.
Он не стал звонить. Он положил телефон. Потому что звонок ничего не изменит. Правда была не в словах Димы. Правда была в игре трёхлетнего ребёнка, который ещё не научился лгать так искусно, как его мать.
— Собирай вещи, — сказал он, глядя в окно на пыльные тополя во дворе.
— Что?
— Ты не поняла? Я сказал: собирай вещи. И съезжай. Сегодня.
— Куда я денусь? С ребёнком!
— Ребёнок остаётся со мной, — он повернулся к ней. В его глазах не было ни злости, ни боли. Пустота. — Ты утратила право быть его матерью в тот момент, когда использовала его как ширму и подкуп. Ты не мать. Ты — плохой режиссёр, который вовлёк в свой грязный спектакль ребенка.
— Он мой сын! — закричала она в истерике.
— И мой. И я не позволю, чтобы он дальше рос с мыслью, что мамины поцелуи с дядьками — это норма, которая оплачивается конфетами и требует партизанской скрытности.
Он прошёл мимо неё в спальню, достал с антресоли большую спортивную сумку, швырнул её на кровать.
— У тебя два часа.
— Артём, мы можем поговорить! Мы можем к психологу! — она пошла за ним, рыдая.
— Говорить? О чём? О технике поцелуев? Или о правильной цене молчания для трёхлетних свидетелей? Нет, Лена. Ты перешла черту. Ты вовлекла в это нашего сына. Это не простительно.
Он вышел из спальни, закрыл дверь. Сел на пол в гостиной рядом с Тимой, который тихо хныкал, прижимая к себе испуганного плюшевого медведя — того самого, который был «дядей Димой».
— Всё хорошо, сынок, — прошептал Артём, обнимая его. — Всё хорошо. Папа здесь.
Он сидел так, слушая, как за дверью спальни слышатся всхлипы, звуки открывающихся ящиков, звяканье вешалок. Он думал о Диме. О друге. О том, как тот, наверное, смеялся, угощая его сына конфетой за молчание. Как он, наверное, чувствовал себя хитрым и неуязвимым.
Через два часа Лена вышла с сумкой. Лицо опухшее, без выражения.
— Я… я поеду к маме.
— Как знаешь.
Она хотела что-то сказать, посмотрела на Тиму, но слова застряли у неё в горле. Она развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь.
Артём подошёл к окну. Увидел, как она, сгорбившись, садится в такси. Машина тронулась, скрылась за углом.
Он вернулся в гостиную. Тима уже перестал плакать и снова возился с медведями.
— Пап, а где мама?
— Мама уехала. Надолго.
— А дядя Дима придёт?
— Нет, — твёрдо сказал Артём. — Дядя Дима больше не придёт. Никогда.
Он взял медведя «дядю Диму» из рук сына, подошёл к мусорному ведру на кухне. Задержался на секунду, глядя на потрёпанную игрушку. Потом опустил его внутрь. Пусть там лежит. Вместе со вчерашней рыбой, пустыми упаковками и другими отходами их прежней жизни.
Он понял главное: дети — самые честные свидетели. Они не анализируют, не фильтруют, не лгут из страха или выгоды. Они просто отражают мир, каким его видят. И если в этом мире мама целуется с дядей, а папа вечно на работе, то они именно так и будут играть. Пока кто-нибудь не поменяет им декорации.
---
Как думаете, правильно ли он поступил, что сразу выгнал её, не дав шанса оправдаться? Или, может, нужно было сначала во всём разобраться с «дядей Димой»? Ждём ваше мнение в комментариях.
Если история разорвала вам сердце, поставьте лайк и подпишитесь. Иногда правду говорят не взрослые с их хитрыми словами, а дети — в простой игре.