Современный мир все чаще дает сбои в привычных способах понимания. Технические системы ведут себя непредсказуемо, экологические процессы выходят из-под контроля, социальные структуры обретают собственную инерцию. В этих условиях философия сталкивается с неловким вопросом: а действительно ли человек остается центральной точкой реальности, или он всего лишь один из множества участников куда более сложной сцены?
Объектно ориентированная онтология, связанная прежде всего с именами Грэма Хармана, Леви Брайанта, Тима Мортона и Яна Богоста, отвечает на этот вопрос резко и без утешений. Она предлагает мыслить мир как совокупность объектов, существующих независимо от человека и на равных онтологических основаниях с ним. Человек в этой картине не исчезает, но утрачивает привилегию быть мерой сущего.
Грэм Харман формулирует базовую интуицию ООО относительно обьеутдовольно широко: «Объект есть все, что не может быть полностью сведено к своим составным частям или же к своим воздействиям на другие вещи». Любая вещь, процесс, событие или даже вымышленный персонаж обладает скрытым измерением, которое ускользает от любых отношений, в том числе от человеческого познания. Эта «изъятость» становится ключевым понятием объектно ориентированной онтологии.
Противником здесь выступает то, что Квентин Мейясу назвал корреляционизмом, философская установка, согласно которой мы имеем дело лишь с соотнесенностью мышления и бытия. Представители ООО считают, что подобный подход незаметно закрепляет антропоцентризм, подменяя онтологию анализом условий человеческого опыта. Леви Брайант прямо говорит о необходимости «вернуть философии право говорить о бытии, а не только о доступе к нему».
В этом контексте возникает понятие «демократии объектов». Оно не означает гармонии или согласия. Речь идет о равенстве в существовании, а не в значимости или функциях. Камень, бактерия, завод, алгоритм и человек существуют по-разному, но не более и не менее «реально». Мир в этой перспективе оказывается не иерархией, а плоской множественностью, где различия задаются масштабами, скоростями и способами взаимодействия, а не онтологическим статусом.
Для описания такого мира Харман использует выражение «weird realism», странный реализм. Слово weird здесь принципиально. Оно указывает на ощущение несоразмерности между реальностью и нашими моделями. Мир не враждебен, но и не удобен. Он не обязан быть прозрачным, рационально организованным или доступным пониманию.
Тимоти Мортон развивает эту интуицию через понятие гиперобъектов. Климат, ядерные отходы, техносфера, глобальные сети не могут быть охвачены целиком. Мы сталкиваемся лишь с их локальными проявлениями. «Гиперобъекты слишком велики, слишком распределены во времени и пространстве, чтобы быть присутствующими полностью», отмечает Мортон. Они создают атмосферу, в которой мы живем, но не дают точки обзора, с которой их можно было бы описать окончательно.
Здесь философия неожиданно сближается с эстетикой. Харман прямо утверждает, что эстетический опыт является привилегированным способом контакта с объектами. Через ощущение «прелести», allure, объект намекает на свою глубину, не раскрывая ее. В этом смысле искусство оказывается не украшением философии, а ее союзником.
Не случайно Харман обращается к прозе Говарда Лавкрафта. Лавкрафтовский ужас рождается не из конкретных монстров, а из осознания того, что реальность устроена не для человека. Как пишет Харман, у Лавкрафта «ужас возникает в зазоре между именем и вещью». Этот зазор и становится философским объектом внимания.
Однако объектно ориентированная онтология порождает и серьезные трудности. Отказываясь от антропоцентризма, она неизбежно использует человеческий язык для описания «жизни» объектов. Говоря об активности, характере или настроении вещей, философия рискует скатиться к анимизму. Критики, такие как Питер Вульфендейл, указывают, что ООО производит «спекулятивный шум», в котором теряется различие между объяснением и поэтическим жестом.
Остается и этический вопрос. Если все объекты онтологически равны, то как выстраивать ответственность и действие? Человек оказывается единственным существом, способным формулировать моральные суждения, но лишенным онтологического превосходства. Эта асимметрия пока остается слабо проработанной.
Тем не менее значимость объектно ориентированной онтологии трудно отрицать. Она фиксирует опыт мира, в котором сложность, непрозрачность и избыточность перестают быть временными сбоями и становятся нормой. ООО заставляет философию заново задуматься о том, что значит существовать в мире, который не сводится к человеческим проектам, страхам и ожиданиям.
—
Публикация подготовлена на основе научной статьи: Ополев П. В. Weird-философия: особенности объектно ориентированной онтологии // Идеи и идеалы. – 2025. – Т. 17, № 2, ч. 1. – С. 87–107.