Сергей и Ольга жили в браке четыре года. Не то, чтобы душа в душу, но нормально. Ссорились, бывало, из-за мелочей, мирились перед сном, планировали ремонт, копили на новую машину. Любовь, если она и была, давно переродилась в привычку, в совместный быт, где тепло не скучно друг с другом.
Сережа работал старшим механиком на автобазе, Оля продавцом. Жизнь текла по накатанной колее, без резких поворотов, пока на пятом году брака Ольга не забеременела.
Сергей, человек по натуре не сентиментальный, даже слегка брюзгливый, вдруг преобразился. Всю свою неизрасходованную нежность он обрушил на беременную жену. Он стал ворчать с особой, заботливой интонацией, бегал в три часа ночи за солёными огурцами и клубникой, сам красил стены будущей детской в розовый цвет, когда пол ребенка стал известен.
Родилась Алина и Сережа преобразился. Он, никогда не думавший, что способен на такое, влюбился в этот крошечный комочек с синими прожилками на веках бесповоротно и безумно. Часами он мог просто смотреть, как она спит, принюхиваясь к сладкому запаху детской кожи. Пеленал её огромными неуклюжими руками с тщательностью ювелира. Первое сказанное дочкой слово «папа» он выцарапал в ежедневнике и подчеркнул трижды. Алина стала его вселенной. Он таял, когда она, научившись ходить, топала за ним по пятам. Свою усталость после смены он снимал её смехом. Теперь он копил не на новую машину, а на образование для своей принцессы.
Оля иногда даже ревновала, с ироничной усмешкой говоря: «Ну всё, я теперь не нужна, есть новая женщина в твоей жизни».
Сергей лишь улыбался: «Она нас самая лучшая, правда? Наша дочка!».
Он произносил эти слова с непередаваемым чувством собственности, гордости и глубинной связи.
«Дочка!» Это было для него не просто словом, а осязаемой истиной. В Алине он видел продолжение себя. Их жизнь обрела новый, осмысленный ритм. Они стали семьёй в полном смысле этого слова.
Так прошло ещё два года. Алине исполнилось три. Идиллию прервал банальный и страшный случай. Девочка, резвясь на детской площадке, упала с качелей и очень сильно рассекла руку о ржавый край горки. Кровь, крик, скорая, больница. В приёмном покое, пока Алину готовили к операции, дежурный врач сказал:
– Родителям нужно сдать кровь. На случай, если понадобится переливание. У ребёнка первая отрицательная. Редкая группа.
Сергей кивнул, не придав значения. У него была третья положительная, он помнил это со времён армии. Оля, бледная, с трясущимися руками, сказала, что у неё вторая положительная. Они сдали кровь на типирование и пошли к дверям операционной, где Алине собирались зашивать рану.
Предательская мысль пронзила Сергея позже, когда он вышел покурить в больничный двор. Он стоял, глядя на землю, и в голове, против его воли, как на экране, всплывала таблица из школьного учебника биологии. Группы крови. Наследование. У родителей с третьей (В) и второй (А) положительными (Rh+)… Ребёнок мог унаследовать первую (0)? Вроде бы мог, если оба родителя гетерозиготны… Но резус-фактор? Отрицательный резус у ребёнка при положительном у обоих родителей? Это невозможно. Абсолютно невозможно.
Он бросил недокуренную сигарету и полез в интернет на телефоне. Его пальцы дрожали. Минут десять он читал сухие, безэмоциональные формулировки на медицинских сайтах. Вердикт был однозначен: ребёнок с отрицательным резус-фактором не может родиться у двух резус-положительных родителей. За исключением крайне редких генетических казусов, вероятность которых стремилась к нулю.
В палате пахло антисептиком. Алина спала, закутанная в больничное одеяло. Оля сидела рядом, гладила её волосы. Она взглянула на вошедшего мужа и что-то прочитала в его лице. Её бледность стала мертвенной.
– Ты чего такой? – тихо спросила она.
– У Алины первая отрицательная, – сказал он глухо, не отрывая взгляда от дочки. – Ты это слышала?
– Ну… да. Ну и что?
– У меня третья положительная, у тебя вторая положительная. Объясни мне, как у нашей дочери может быть отрицательный резус?
Ольга отвела глаза. Её пальцы замерли на волосах ребёнка.
– Откуда я знаю? Бывает же всякое. Мутации, или что там…
– Не бывает, – отрезал Сергей. – Я проверил. Не бывает, Оля.
– Ты что, мне не веришь? – в её голосе прозвучали нотки истерики. – У дочки операция, а ты со своими глупостями! Позже поговорим, хорошо? Не сейчас.
Он посмотрел на неё, на родное лицо, на губы, которые теперь казались ему чужими, на глаза, убегающие в сторону. И впервые за годы совместной жизни он не просто усомнился – он понял. Понял по этой панической уклончивости, по натянутой, фальшивой раздражённости. Червь сомнения, запущенный знанием генетики, начал свою работу.
Они выписались через три дня. Сережа молчал. Он ухаживал за Алиной, менял повязку на руке, читал сказки, но делал это автоматически, как робот. Его взгляд стал изучающим, болезненным. Он искал в чертах дочки себя и не находил. Теперь ему казалось, что нос совсем не его, а её смех, который раньше казался ему божественной музыкой, теперь резал слух. Он ловил себя на ужасной мысли: на кого она похожа?
Через неделю он нашёл в интернете клинику, делающую анонимные ДНК-тесты. Взял у спящей Алины несколько волосков с луковицами, аккуратно упаковал их в чистый пакетик. Свою слюну сдал там же. Ожидание результата стало самым долгим периодом в его жизни. Он ходил на работу, отвечал жене односложно, играл с дочерью, но внутри у него была чёрная дыра, в которую проваливалось всё: смысл, любовь, прошлое, будущее.
Конверт он получил ровно через десять дней. Белый, ничем не примечательный. Он вскрыл его не в клинике, а сев в свою старенькую иномарку на парковке. Внутри был один листок. Заключение. Сухой, официальный язык: «…вероятность отцовства составляет 0%… анализ исключает Сергея Николаевича Л. как биологического отца по указанным маркерам…»
Листок выпал из рук. Сережа сидел в машине, и его трясло крупной, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Он поднял заключение, снова посмотрел на цифры и буквы, и они плясали перед глазами. Ноль процентов. Ноль!
Ложь! Его кровиночка, самый любимый человечек на свете оказалась чужой, а жена предательницей!
Дорога домой прошла в тумане. Он не помнил, как вёл машину, как поднимался по лестнице. В квартире пахло жареной картошкой. Оля готовила ужин, Алина сидела на полу в зале и собирала пазл.
– Папа! – радостно вскрикнула девочка, увидев его.
А он не ответил. Прошёл, как мимо пустого места, и остановился на пороге кухни. Оля обернулась, и улыбка сошла с её лица мгновенно. Она всё поняла. Видимо, ждала этого дня с того самого момента в больнице.
– Ты, – начал Сергей, и голос его был чужим. – Ты... Объясни.
– Серёж… – она попятилась, прижалась спиной к холодильнику.
– Не «Серёж»! – заорал он. Из зала донёсся испуганный вздох Алины. – Кто её отец? Чья это дочь?
Он швырнул на стол перед женой листок с заключением. Он приземлился в тарелку с салатом.
– Посмотри! Ноль процентов! Я не могу быть ее отцом.
Оля, рыдая, попыталась подойти к нему, схватить за руки.
– Алина же тебя любит! И ты её любишь! Ничего не изменилось!
– Всё изменилось! – он отшвырнул её руки. – Всё! Вся моя жизнь была ложью! Говори, су.ка, кто? Кто он?
И она сломалась. История выливалась урывками, сквозь рыдания, оправдания, самоуничижение. Измена случилась после корпоратива. Она много выпила, заведующий отделом, Андрей, её подвозил. Она была пьяна, а он очень настойчив.
Один раз, только один раз. Она хотела забыть, вычеркнуть измену, как страшный сон. А потом задержка, паника, уверенность, что ребёнок от мужа. . Как она могла подумать…
– Ты могла сделать аборт! – прошипел Сергей. – Хотя бы не делала из меня еще большего дурака.
– Я думала, твой! Клянусь, думала! А потом… потом уже было поздно что-то менять, ты был так счастлив…
– Счастлив? – он истерически захохотал. – Я был счастлив, глядя на плод измены? Ты наблюдала за мной все эти три года и молчала? Наслаждалась спектаклем?
Алина, заливаясь слезами, зашла на кухню и уцепилась за его ногу.
– Папочка, не кричи на маму!
Он посмотрел на девочку. На ее большие глаза, которые теперь казались ему чужими глазами. Вместо нежности в груди поднялось чувство ненависти и отвращения. Не к ней, а к ситуации. К тому, что она стала символом предательства.
– Я тебе не папа, – выдохнул он и, отстранив ребенка, прошёл в спальню.
Он не спал всю ночь. Курил на балконе одну за одной. Утром, пока Оля отводила Алину в сад, он собрал сумку с вещами. Когда жена вернулась, он стоял в прихожей.
– Ты куда?
– Ухожу. Пока не знаю куда. Квартира моя, но я её продам. Деньги поделю пополам. Не оставлю вас на улице. Но жить здесь… с вами… я не могу.
Оля упала на колени, обняла мужа ноги, запричитала.
– Прости! Ради Бога, прости! Ради Алины! Ей нужен отец!
– У неё есть отец, – холодно сказал Сергей, отталкивая жену. – Какой-то Андрей. Иди к нему.
– Он женат и даже не знает! Он тогда уволился и уехал! Серёжа, это ты её отец, ты её воспитал!
– Воспитывал, пока считал своей. Больше не буду.
******
Первые дни Сергей жил в гостинице, потом снял маленькую однокомнатную квартиру. Он просто существовал. Ходил на работу, выполнял механически обязанности, пил по вечерам дешёвый виски, пытаясь залить внутренний пожар. Из него ушла злость, осталась только боль и чувство тотального одиночества. Жена с дочкой были его жизнью, а теперь жизнь потеряла смысл.
Коллега, видя его состояние, вскользь посоветовал сходить к психологу. Сергей, всегда считавший это баловством, записался от отчаяния. Специалиста звали Павел Петрович. Это был немолодой мужчина с умными,проницательными глазами. Они сидели в уютном кабинете, и Сергей, стиснув зубы, выложил ему всю историю. Без эмоций, как отчёт о поломке на автобазе.
Павел Петрович выслушал, помолчал.
– Сергей, а что вы чувствуете сейчас, когда думаете о девочке? Об Алине?
– Ничего, – соврал Сергей.
– А если попробовать не думать, а представить её прямо здесь? Какая первая ассоциация, образ, возникает?
Сергей закрыл глаза. И перед ним встало не милое личико, а то самое заключение. Цифры. Ноль. И голос жены: «Ты же её любишь».
– Предательство, – вырвалось у него. – Она живое доказательство предательства. Каждый её взгляд, каждое слово «папа» — это напоминание. Это плевок в мою жизнь.
– Вы имеете полное право на эти чувства, – сказал психолог. – Вас обманули самым жестоким образом. Теперь вопрос в другом. Что вы собираетесь делать с этими чувствами дальше?
– Я ушёл. Продам квартиру, деньги поделю.
– Это решение по отношению к жене. А по отношению к ребёнку? К той самой Алине, которую вы три года искренне любили. Выбор сейчас за вами. Вы можете выбрать ненависть. Можете вычеркнуть её, сделать из неё символ боли. Тогда она, даже не понимая почему, будет расти с чувством, что её бросили, что она недостойна любви. Или…
– Или что? – угрюмо спросил Сергей.
– Или вы можете попытаться отделить её от поступка матери. Она в этом не виновата. Она – та же маленькая девочка, которая обожала своего папу. Вы можете, сохранив дистанцию с женой, не ломать жизнь ребёнку. Не обязательно жить вместе. Но можно… не становиться для неё чудовищем, которое её разлюбило за один день. Это сложно, невероятно сложно. Это требует огромной внутренней работы, и вы имеете право этого не делать. Но выбор сделать надо.
Сергей ушёл с тяжёлой, но чуть более ясной головой. Выбор! Какое высокопарное слово для той грязи, что натворила жена с их жизнью.
Он подал объявление о продаже квартиры. Ольга, узнав, звонила, умоляла не делать этого, кричала, что он мстит, потом плакала. Он был непреклонен. Квартира продалась быстро. Половину денег он перевёл на её счет. Чек о переводе стал последней точкой в их общении. Как он думал...
Однажды вечером, когда он сидел в своей съёмной конуре и тупо смотрел в телевизор, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Он взял трубку.
– Алло?
Тишина. Потом всхлип. И тоненький, пронзительный голос, который ударил его прямо в солнечное сплетение:
– Папа? Это я, Алина.
Сергей онемел. Горло перехватило.
– Почему ты нас бросил? – девочка плакала, слова были прерывистыми, захлёбывающимися. – Я по тебе скучаю. Мама говорит, ты больше не любишь нас. Это правда? Ты меня разлюбил?
Он зажмурился. Перед глазами стоял Павел Петрович: «…не становиться для неё чудовищем…»
– Алина… – с трудом выдавил он. – Это… сложно объяснить. Взрослые иногда так… Ты не виновата.
– Тогда почему ты меня бросил? – настойчиво, с детской прямотой спросила она.
И он не выдержал.
– Спроси у мамы. Она всё знает. Пусть она тебе расскажет, почему.
И положил трубку. Руки тряслись. Он понял, что только что совершил подлость. Переложил груз объяснений на ту самую мать, которую ненавидел. Но иначе он не мог. Сил не было.
Прошло ещё несколько месяцев. Квартиру он так и не купил, жил в съёмной. Работа стала единственным спасением. Он уходил в неё с головой, задерживался до ночи, чтобы не возвращаться в пустоту. Однажды, разбирая бумаги, он наткнулся на фотографию. Алине два года. Они в парке. Она сидит у него на плечах, обеими ручками вцепившись в его волосы, а он, щурясь от солнца, смеётся во весь рот. Искренне, по-дурацки счастливо.
Он долго смотрел на снимок. И впервые с момента той чёрной недели с анализами, сквозь толщу боли и гнева, к нему прорвалось что-то ещё. Нежность? Нет. Тоска! Тоска по тому чувству, которое он испытывал тогда. По тому мужчине на фотографии, который верил, что мир прост и честен.
Он не простил Ольгу и вряд ли простит когда-нибудь. Предательство было слишком глубоким. Но, глядя на смеющееся лицо девочки, он вдруг с ужасной ясностью осознал слова психолога. Алина-то тут при чём? Она не «плод измены». Она Алина. Та самая, которая бежала к нему с криком «папа», которая засыпала под его сказки, которая верила ему безоговорочно. Она стала заложницей взрослого предательства, жертвой дважды: сначала лжи матери, теперь его отвержения.
Он взял телефон. Позвонить Ольге он не мог. Но он помнил номер детского сада, куда ходила девочка.
– Здравствуйте. Это Леонов Сергей Николаевич, отец Алины Леоновой. Да, мы… сейчас живём отдельно. У меня к вам просьба. Можно ли как-то… передавать для неё подарки? Или, я мог бы её забирать в пятницу вечером, на выходные? Конечно, с разрешения матери. Я… я поговорю с ней.
Он положил трубку, понимая, что только что сделал первый шаг. Не к примирению с прошлым, а к тому, чтобы не дать этому прошлому окончательно сожрать будущее маленького, ни в чём не повинного человека. Чтобы в её жизни, исковерканной взрослыми дрязгами, было хоть немного стабильности.
Это и было выбором. Выбором в пользу жизни, а не в пользу бесконечной ненависти. Впервые за многие месяцы, Сережа почувствовал под ногами твёрдую, хоть и неровную землю. Он посмотрел на фотографию ещё раз и убрал её в портмоне. Напоминание не только о боли, но и о счастье, которое, для него было настоящим. Оно было реально, и за него ещё можно было бороться.