Обручальное кольцо я сняла утром. Просто перестала чувствовать его вес на пальце. Шестнадцать лет ношения — и будто его никогда и не было. Положила в шкатулку с бижутерией, которую не носила годами. Закрыла крышку. Щёлк.
Знаете, что самое странное? Не драма, не слёзы. Пустота.
Я вышла на кухню. Шесть утра. Приготовила завтрак детям: каша для младшего, бутерброды для старшего. Кофе себе не стала — от него начинало трясти. Последний месяц трясло от всего. От звонка в дверь. От шагов на лестнице. От его голоса, когда он говорил «мама права».
Мама. Галина Петровна. Моя свекровь.
Я тогда ещё не знала, что этот день станет последней каплей. Хотя нет, не каплей. Цунами.
К девяти всё было готово. Артём, пятнадцать лет, ушёл в школу, нахмуренный, в наушниках. Лиза, семь лет, первоклассница, — к бабушке, то есть к моей маме. Она забирала её по утрам, пока я была на работе. Вернее, пока я числилась на работе. Место бухгалтера в маленькой фирме я потеряла три месяца назад, когда фирма закрылась. Муж, Денис, об этом не знал. Я боялась сказать.
Боялась. Это было моё постоянное состояние. Боязнь его молчания. Боязнь его крика. Боязнь её — Галины Петровны — оценивающего взгляда, который сканировал меня с ног до головы и всегда находил изъян.
Я прибралась в квартире. Наша квартира, трёшка в спальном районе, купленная в ипотеку двенадцать лет назад. Оформлена на Дениса. Я вложила в ремонт все свои сбережения, которые были до свадьбы. Сбережения кончились, ремонт закончился. Теперь это было просто пространство, где я дышу, стараясь не шуметь.
В одиннадцать позвонила мама.
— Лизу забрала, всё хорошо. Ты как?
— Нормально, — сказала я. Голос прозвучал хрипло.
— Опять не спала?
— Спала.
Мама вздохнула. Этот вздох я слышала тысячу раз. Вздох жалости, смешанной с бессилием. Она говорила «терпи», «ради детей», «муж-то не пьёт, не бьёт». Для её поколения это были веские аргументы. Для меня они рассыпались в прах, как старая штукатурка.
— Приезжайте сегодня к нам на ужин, — неожиданно сказала она. — Папа шашлык делать будет. На даче.
— Не знаю… Денис…
— Привози и Дениса. Пусть отдохнёт от матери, — в голосе мамы прозвучала редкая резкость. Она недолюбливала Галину Петровну с первой встречи.
Я пообещала подумать и положила трубку. Привезти Дениса к моим родителям? Он последний раз был у них два года назад, на мамином юбилее. Просидел весь вечер, уткнувшись в телефон, отвечал односложно. Свекровь потом неделю язвила: «В твоей семье как-то слишком шумно, некультурно».
Он не поедет. И я не поеду.
В двадцать минут второго зазвонил телефон Дениса. Он звонил редко, обычно писал короткие сообщения: «Задерживаюсь», «Не готовь», «Деньги снял».
Я взяла трубку.
— Алло.
— Ты дома? — его голос, ровный, без интонаций.
— Да.
— Мать приедет через час. С отцом. Будут ужинать. Приготовь что-нибудь нормальное. Не ту твою постную ерунду.
— Хорошо, — автоматически ответила я.
Он положил трубку, не попрощавшись.
Мир сузился до размеров кухни. До плиты, холодильника, до списка продуктов, которых не было. Нужно было бежать в магазин. На что? У меня в кошельке оставалось пятьсот рублей, которые я отложила на проезд Лизе в школу на следующую неделю. Карта была привязана к его счёту. Он переводил мне деньги раз в месяц, на «бытовые расходы». Восемь тысяч. На продукты, хозяйственные мелочи, что-то детям. Я экономила на всём. Даже на себе. Новую одежду не покупала года три.
Я посмотрела на часы. Час дня. У меня было шестьдесят минут, чтобы придумать, как накормить четырёх взрослых людей и двоих детей, имея пятьсот рублей.
А знаете, что делает ум, загнанный в угол? Он не паникует. Он холоднеет. Становится чётким, как лезвие.
Я открыла морозилку. Там лежала курица, купленная по акции неделю назад. Пачка замороженных овощей. В кладовке — рис, макароны, несколько банок тушёнки, оставшихся с прошлого лета, с дачи. Я могла сделать курицу с овощами, рисовый гарнир, салат из того, что есть. Скромно, но съедобно.
Я принялась готовить. Руки работали сами: размораживали, резали, чистили. Голова была пуста. В этой пустоте вдруг возникла мысль, яркая и отчётливая: а что, если просто сказать «нет»? Сказать: «Денег нет. Готовьте сами».
Я отогнала её, как назойливую муху. Не сейчас. Не сегодня.
В тридцать пять минут третьего я услышала ключ в замке. Денис. Он вошёл, не поздоровался, прошёл в комнату. Через минуту вышел, уже в домашних штатах и футболке.
— Мать с отцом через полчаса будут. Ты чего тут копошишься?
— Готовлю.
Он фыркнул, открыл холодильник, достал банку пива. Щёлк. Пшик. Звук, от которого меня всегда передёргивало.
Ровно в четыре прозвенел домофон. Галина Петровна всегда была пунктуальна, когда дело касалось визитов в наш дом. Я пошла открывать.
Она стояла на пороге в пальто из искусственного каракуля, с холёным лицом и идеальной укладкой. За ней — свёкор, Николай Иванович, молчаливый, сгорбленный, вечно смотрящий куда-то мимо.
— Ну, встречай гостей, что стоишь? — сказала свекровь, проходя мимо меня, не глядя. Пахло парфюмом «Красная Москва» и влажным осенним воздухом.
Они проследовали в гостиную. Я помогла Николаю Ивановичу снять пальто, повесила его в шкаф. Вернулась на кухню, к плите.
Через десять минут к столу собрались все. Денис, развалившись на стуле. Свекровь, сидящая прямо, как царица. Свёкор, ковыряющий вилкой скатерть. Артём, которого вызвали из комнаты. Лиза была ещё у моей мамы.
Еда стояла на столе. Скромно, но аккуратно. Курица в соусе, рис, салат из капусты с морковью.
Галина Петровна осмотрела блюда своим прищуренным взглядом.
— И это всё? — спросила она.
— Да, — тихо сказала я.
— На помойке, что ли, копали? — она усмехнулась. — Ну, ладно. Будем есть, что дают.
Она положила себе кусок курицы, откусила, поморщилась.
— Сухая. И недосоленная. Ты, Алла, совсем разучилась готовить? Или мозги набекрень от твоей ничегонеделания?
Я сидела, смотря в тарелку. В ушах зазвенела тишина. Та самая, оглушительная. Я чувствовала взгляд Дениса на себе. Он ничего не сказал. Никогда не говорил.
— Да она у нас экономная, — вдруг вступил свёкор, неуклюже пытаясь разрядить обстановку. — Время такое…
— Молчи, старый, — отрезала Галина Петровна. — Она не экономная. Она бестолковая. Сидит на шее у моего сына, детей нормально воспитать не может, дом — как сарай. И смотрит как мокрая курица.
«Мокрая курица». Это было новое. Обычно ограничивалось «дурой» или «неряхой».
Я подняла глаза. Посмотрела на неё. На её самодовольное, гладкое лицо. На алые губы, сложенные в усмешку. И что-то внутри… не щёлкнуло. Нет. Что-то внутри застыло, превратилось в лёд. Прозрачный, твёрдый, холодный.
В этот момент Денис отложил вилку.
— Мать права, — сказал он спокойно. — Хватит уже тут киснуть. Завтра ищешь работу. Любую. Уборщицей, хоть куда. А то я один тут пашу как лошадь.
Галина Петровна одобрительно кивнула.
— Вот и умница. А то я уже думала, у меня сын благотворительностью занялся. Содержит здоровую, крепкую бабу, которая руки из жопы вытащить не может.
Артём, сидевший рядом со мной, опустил голову ниже. Его уши горели. Ему было стыдно. За меня. Или за них? Я не знала.
Потом началось самое главное. То, что я позже вспоминала кадр за кадром, как плохо снятый фильм.
Галина Петровна отпила чаю, поставила чашку с лёгким стуком.
— Кстати, раз уж мы заговорили о деньгах, — начала она сладким, задушевным голосом, который всегда предвещал неприятности. — У нас с отцом небольшая проблемка вышла. На даче трубу прорвало, подвал затопило. Всю картошку, все закрутки — коту под хвост. Ремонт нужен срочно.
Николай Иванович заёрзал на стуле.
— Галка, может, не надо…
— Молчи! — она бросила на него ледяной взгляд, затем снова улыбнулась мне. — Так вот. На материалы и работу нужно пятьдесят тысяч. Сумма для нас сейчас неподъёмная. Пенсия, ты знаешь, мизер. А Дениска наш, — она ласково потрепала сына по рукаву, — и так нас содержит, квартиру платит. Мы не хотим его обременять.
Она сделала паузу, давая мне понять, к чему клонит. Я не понимала. Или не хотела понимать.
— Поэтому, Аллочка, мы думаем… Ты же сидишь дома, у тебя должны быть какие-то сбережения. Накопила что-то за эти годы? — она наклонилась ко мне через стол, её взгляд стал пронзительным, хищным. — Поможешь родне в беде? Пятьдесят тысяч. Для тебя это же мелочь, да? Ты же не работаешь, значит, не тратишь.
В комнате повисла тишина. Давящая. Даже Артём перестал дышать.
Я посмотрела на Дениса. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни удивления, ни протеста. Было ожидание. Он ждал, что я соглашусь. Что я достану эти мифические пятьдесят тысяч, которых у меня не было и быть не могло.
— У меня… нет таких денег, — прошептала я.
— Как нет? — голос Галины Петровны резко потерял сладость. — Ты шестнадцать лет замужем! Шестнадцать лет мой сын тебя содержит! Ты что, всё профукала? На какие-то тряпки? Дурища!
— Я не профукала, — голос мой окреп сам по себе. — У меня просто нет. Никаких. Я не работаю официально три месяца. Меня сократили.
Тишина стала ещё гуще. Денис медленно повернул ко мне голову.
— Что?
— Меня сократили. Три месяца назад. Фирма закрылась.
— И ты мне не сказала? — его голос зазвенел опасными нотами.
— Боялась.
Галина Петровна фыркнула.
— Боялась! Ещё бы! Соврала, значит. Шестнадцать лет водила за нос. А теперь ещё и денег на родню жалко. При всех отказывает! — она повысила голос, обращаясь уже ко всем присутствующим, как к публике. — Вы только посмотрите на неё! Мы, родные люди, в беде, а она скупердяйничает! Да мы для вас всё! Квартиру эту помогали покупать! Внуков нянчили!
Это была ложь. Они не дали на квартиру ни копейки. С внуками сидела моя мама. Но Денис слушал мать, и его лицо темнело с каждой секундой.
— Алла, — сказал он тихо, но так, что мурашки побежали по спине. — У тебя есть час. Найти эти деньги. Занять у своих родителей, у подруг, не знаю у кого. Но чтобы к шести вечера они были у мамы на руках.
Я посмотрела на часы, висевшие над дверью. Было без пятнадцати пять. Ровно 16:45.
— У меня нет никого, у кого можно занять, — сказала я, и голос снова стал тихим, покорным. Лёд внутри начал трескаться.
— Значит, сама виновата, — отрезала Галина Петровна. — Значит, будем решать вопрос иначе. Дениска, раз она не ценит то, что имеет, может, и не стоит ей так много иметь? Эта квартира, например. Твоя же квартира. А она тут паразитирует.
Я увидела, как взгляд Дениса метнулся от матери ко мне, в нём мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но это было мгновение.
— Мать права, — повторил он как заклинание. — Раз так, то с завтрашнего дня новые правила. Ты ищешь работу. Всё, что ты получаешь, — в общий котёл. А пока… Отдаёшь матери свою золотую цепочку. Ту, что бабушка оставила. Она хоть что-то стоит.
Это было уже за гранью. Цепочка — единственное, что осталось у меня от бабушки, умершей, когда мне было десять. Я не снимала её никогда. Даже в роддоме.
— Нет, — сказала я. Одно слово. Тихое, но чёткое.
— Что? — не понял Денис.
— Нет. Цепочку не отдам. И пятидесяти тысяч у меня нет. И денег у моих родителей тоже нет.
Галина Петровна встала. Её лицо исказилось гримасой чистого, неподдельного злорадства.
— Ах так! — закричала она, тыча в меня пальцем. — Вот она, благодарность! Всю жизнь её содержали, а она на шею села и ножки свесила! Вурдалачка! Денис, ты только посмотри на свою жену! Она тебе в глаза плюёт! При всех!
Именно это «при всех» и стало той спичкой, которая подожгла бикфордов шнур, проложенный шестнадцать лет назад. Я посмотрела на её палец, дрожащий в воздухе. На самодовольное лицо. На Дениса, который смотрел на мать, а не на меня. На Артёма, который сжался в комок. На часы.
16:47.
Я медленно поднялась.
— Хорошо, — сказала я. Голос был ровным, чужим. — Вы хотите пятьдесят тысяч? Сейчас будут.
Они все замерли, удивлённые моей покорностью. Галина Петровна даже опустила руку.
Я вышла из-за стола, прошла в спальню. Сердце не колотилось. Руки не дрожали. В голове была идеальная, холодная ясность. Я достала с антресоли маленькую коробку из-под обуви, которую прятала за старыми одеялами. Открыла её. Внутри лежала папка.
Вернулась в гостиную. Они сидели в той же позе, следя за мной глазами. Я села на своё место, положила папку на стол перед собой.
— Что это? — буркнул Денис.
— Документы, — ответила я. — Которые я собирала последние полтора года. С тех пор, как твоя мать впервые публично назвала меня дармоедкой на юбилее твоего отца.
Я открыла папку. Достала первую стопку бумаг.
— Это, — сказала я, глядя на Галину Петровну, — выписки из банка. Не твои, Денис. Мои. Со счёта, открытого на моё девичье имя, о котором ты не знал. Туда каждый месяц, с моей первой зарплаты после института, я переводила по пять тысяч. Шестнадцать лет. С перерывами на декреты, но всё же. Сумма на сегодняшний день, с процентами, — один миллион двести сорок семь тысяч рублей.
В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как шуршат муравьи за стеной. Денис побледнел. Галина Петровна застыла с открытым ртом.
Я достала вторую стопку.
— Это договора подряда. Я не сидела три месяца без дела. Я взяла удалённую работу — вела бухгалтерию трём маленьким ИП. Официально, по договору ГПХ. Средний доход — сорок пять тысяч в месяц. Последние три месяца эти деньги шли на аренду квартиры.
— Какую квартиру? — хрипло спросил Денис.
— Однокомнатную. Напротив школы Лизы. Я сняла её месяц назад. Оплатила за полгода вперёд. Вчера съездила в Икеа, купила туда минимальный набор мебели. Ключи вот.
Я положила на папку два ключа на простой связке.
— Это, — третья стопка, — мои консультации с юристом по поводу раздела имущества. Квартира куплена в браке, на общие деньги, хоть и оформлена на тебя. У меня есть право на половину. Но я от него отказываюсь. В обмен на твой отказ от каких-либо претензий на мои личные сбережения и на спокойный развод без дележа всего остального. Документы на соглашение уже подготовлены. Осталось подписать.
Я положила перед Денисом несколько листов с печатями.
— И последнее, — я достала маленький диктофон, положила его рядом с папкой. — Это запись сегодняшнего разговора. Начиная с того момента, как твоя мать потребовала пятьдесят тысяч. Со всеми оскорблениями и угрозами. Она может пригодиться в суде, если ты вдруг захочешь оспорить наше соглашение или попробуешь забрать детей. Учти, что согласно закону, публичное унижение и оскорбление — тоже форма домашнего насилия. А я собирала доказательства полтора года.
Я посмотрела на часы. Ровно 17:25. Сорок минут прошло с её требования.
Я подняла глаза на Галину Петровну.
Она сидела, вцепившись пальцами в край стола. Её лицо было абсолютно белым, без единой капли крови. Губы, ещё недавно сложенные в самодовольную усмешку, сейчас были полуоткрыты, беззвучно шевелились. Глаза, широко распахнутые, смотрели на меня, но не видели. В них был животный, первобытный ужас и полное непонимание происходящего. Она напоминала рыбу, выброшенную на берег. Она остолбенела.
Я увидела, как по её щеке скатилась капля пота. Она не могла вымолвить ни слова.
Денис первым пришёл в себя.
— Ты… ты всё это время… планировала? — он с трудом выдавил из себя.
— Нет, — честно ответила я. — Я просто перестала бояться. И начала думать. Полтора года назад.
Я встала, собрала бумаги обратно в папку, оставив на столе только соглашение о разделе имущества и ключи от съёмной квартиры.
— Я поеду к маме за Лизой. Переночую там. Завтра к десяти буду здесь. Если ты подпишешь соглашение, мы подадим документы вместе. Если нет — я подам одна. Со всеми собранными материалами.
Я взяла папку и диктофон, повернулась к выходу из комнаты. На пороге обернулась. Посмотрела на Артёма.
— Сын, ты со мной или остаёшься? Решать тебе.
Артём поднял на меня глаза. В них были слёзы. Но он встал, отодвинул стул и молча пошёл за мной.
Мы вышли в прихожую. Я надела своё старое пальто, взяла сумку, которую собрала ещё утром — на всякий случай. Артём натянул куртку.
Я открыла входную дверь. Перед тем как выйти, обернулась в последний раз.
Денис сидел, уставившись в пустоту. Свёкор смотрел в пол, качая головой. А Галина Петровна всё так же сидела неподвижно, с остекленевшим взглядом, не в силах пошевелиться.
Я вышла и закрыла дверь. Щёлк.
На лестничной клетке пахло влагой и старым домом. Я сделала глубокий вдох. Первый за долгое время.
Мы спустились вниз, вышли на улицу. Шёл мелкий, колючий дождь.
— Мам, — тихо сказал Артём, — мы… мы уходим?
— Да, сынок. Уходим.
— Навсегда?
— Навсегда.
Мы пошли к автобусной остановке. Я не чувствовала ни торжества, ни радости. Только огромную, всепоглощающую усталость и лёгкость одновременно, как будто с плеч свалилась гиря, которую я тащила шестнадцать лет.
Через час мы были у мамы. Лиза бросилась ко мне на шею. Мама, увидев моё лицо и чемодан в руках Артёма, ничего не спросила. Просто обняла крепко, как в детстве.
— Оставайся, — сказала она. — Сколько нужно.
Вечером, уложив детей, я вышла на балкон. Дождь кончился. Влажный воздух был холодным и чистым. Где-то вдали гудели машины.
Я достала телефон. Открыла приложение банка. Один миллион двести сорок семь тысяч. Мои деньги. Моя тихая, упрямая месть за каждый униженный день, за каждый оскорбительный взгляд, за каждое «терпи».
Я не стала богатой и успешной в одночасье. Я просто перестала быть бедной. Не в финансовом смысле. В душевном.
А завтра будет новый день. Первый день моей новой, тихой, спокойной жизни. Без криков. Без унижений. Без страха.
Я сделала глубокий вдох. И впервые за много лет улыбнулась настоящей, не вымученной улыбкой.
