Тоска была тихой и глубокой, как старая, давно не тревожимая пыль на забытых полках. Она пришла не внезапно, а подкралась за те два года, что дом обходился без кошачьего присутствия. Без мурчания под боком, без этих вечных следов от когтей на мебели, которые раньше раздражали, а теперь вдруг стали частью теплого прошлого. И вот в один из таких серых, внутренне пустых дней, желание завести котенка стало не просто мыслью, а физическим ощущением — будто в доме не хватало воздуха.
Так я оказалась на Птичьем рынке. Воскресная толчея, гомон голосов, щебет птиц в клетках и запах — сложный, состоящий из сена, шерсти, корма и влажной земли. Я целенаправленно направилась в ряды, где торговали котятами. Стоял предвкушающий осмотр витрин, но с каждым новым прилавком внутри нарастало странное разочарование.
Вот пушистые персы с равнодушными голубыми глазами. Вот пестрые дворяне, клубком спящие в картонной коробке. Каждый был мил, каждый мог бы стать любимцем. Но ни у одного не возникало того самого, иррационального щелчка в душе: «вот он, мой». Я уже начала корить себя за привередливость, проходя последние метры ряда, когда мой взгляд упал на очередную картонную грядку.
В ней сидели, тесно прижавшись друг к другу, пять или шесть котят. Большинство спали. И только один, серый, с темными полосками, словно нарисованными углем по мокрому пеплу, сидел особняком. Он не мяукал и не метался. Он просто сидел, уставившись куда-то поверх голов проходящих людей. А потом его взгляд нашел меня.
Это не было случайным скольжением взгляда. Он прицелился. Я на секунду замерла. И тогда котенок двинулся.
Он не побежал, нет. Он целеустремленно, с некоторым усилием, выкарабкался через бортик коробки, шлепнулся на прилавок и, не обращая внимания на других, пошел прямо ко мне. Его маленькие лапки уверенно перебирали по грубой клеенке. Он подошел к самому краю, ближе ко мне, чем к своей хозяйке, и потянулся.
Я машинально подставила руки. Он забрался на ладонь, вцепился крошечными, но уже острыми коготками в рукав моего свитера и начал карабкаться вверх по руке, как альпинист по надежной скале. В его движениях не было игривости или котячьей неуклюжести. Была четкая, почти деловая решимость. Он забрался мне на плечо, уперся холодным носиком в шею под ухом и замер, издав первый за все время тихий, урчащий звук.
Я рассмеялась от неожиданности и неловкостью человека, застигнутого врасплох невинной, но настойчивой лаской, сняла его с плеча, прижала к груди. Он был теплым комочком, пульсирующим тем самым урчанием.
— Ого, пробивной какой, — произнесла за прилавком женщина средних лет, наблюдая за этой сценой с ухмылкой.
— Да уж, не стесняется, — ответила я, все еще улыбаясь.
Но внутри что-то сопротивлялось. Слишком уж просто. Слишком по-детски: увидел — понравилось — побежал. Я тогда верила в выбор, в долгий взгляд глаза в глаза, в решение, вызревающее внутри. Не в это спонтанное нападение.
Я погладила котенка по макушке, ощутив под пальцами шелковистую, очень густую шерстку.
— Нет, дружок, так не годится. Ты меня не выбирал, ты просто первый решился, — пробормотала я, больше для себя.
И, к собственному удивлению, посадила его обратно в коробку, к его спящим братьям и сестрам. Он тут же вскочил на задние лапки, опершись передними о борт, и смотрел мне вслед. Я почувствовала на спине его взгляд и ускорила шаг, смешавшись с толпой.
Я обошла весь рынок. Заглянула в другие ряды. Но внутри уже сидел червь сомнения и той самой, необъяснимой нестыковки. Никто больше не вызвал и тени интереса. Мысли возвращались к серому котенку, к его настойчивому, осознанному движению. К этому взгляду.
На обратном пути, уже направляясь к выходу, я замедлила шаг у того самого ряда. Коробка все так же стояла на прилавке. Хозяйка что-то говорила соседке. И я увидела его. Он сидел все в той же позе, опершись о борт, будто не двигался все это время. И снова — его взгляд меня нашел, выцепил из потока людей.
Что-то дрогнуло во мне. Я подошла, уже без улыбки, с каким-то внутренним трепетом.
— Ну что, опять? — спросила я его тихо.
В ответ он повторил свой маневр с пугающей точностью. Вылез. Пошел по клеенке. Дотянулся. Начал карабкаться, на этот раз по куртке, еще выше, снова стремясь к плечу. Он действовал как запрограммированный механизм, выполняющий единственную задачу.
Хозяйка расхохоталась, хлопнула себя по коленке.
— Да он вас выбрал, барышня! Видите же! Вот это настойчивость! Это же судьба!
Я уже не сопротивлялась. Я стояла, и этот серый комочек, урча, терся о мою щеку, а его цепкие коготки застревали в ткани, не желая отпускать. Да, это был не мой выбор. Это был его выбор. В этом была странность, которая ломала все мои представления. В этом было что-то необъяснимое, что заставило сдаться.
— Ладно, — сказала я, уже ему, а не хозяйке. — Ладно, ты победил. Поехали домой.
Я заплатила, посадила его в подготовленную корзинку. Он не стал протестовать. Он устроился на старой фланелевой тряпке, свернулся калачиком и уставился на меня через прутья. Его взгляд больше не был таким напряженно-целеустремленным. В нем читалось спокойное, почти деловое удовлетворение. Задача, казалось, была выполнена.
Он вошел в дом не как гость, а как хозяин, вернувшийся из недолгого отсутствия. Я выпустила его из корзинки в прихожей, ожидая привычной сцены: испуганное замирание, бегство под диван, возможно, тихое мяуканье. Но серый комочек лишь потянулся, выгнув спину дугой, обнюхал пол возле двери и неспешной, разведывательной рысью двинулся вглубь квартиры.
Я шла следом, наблюдая. Он обходил комнаты по периметру, внимательно изучая углы, мебель, дверные проемы. Его осмотр был методичным, почти инспекторским. Ни тени паники, только деловитый интерес.
— Ну что, устраивает? — спросила я вслух, чувствуя себя немного глупо.
Котенок повернул ко мне голову, блеснул изумрудными в темноте прихожей глазами и продолжил обход. Через полчаса он, кажется, закончил. Он подошел к миске с водой, которую я поставила заранее, сделал несколько аккуратных глотков, а затем устроился на середине ковра в гостиной, в самом центре комнаты, и начал умываться. Миссия знакомства с территорией была завершена.
Первая ночь стала для меня откровением. Все котята, что были у нас раньше, первые дни тосковали. Их жалобные, пронзительные крики в темноте резали душу, заставляли вставать, утешать, носить на руках. Я мысленно готовилась к этому. Но когда в квартире погас свет, я услышала не плач, а тихий топоток.
Он запрыгнул на кровать. Не на подушку, не под бок, а устроился в ногах, у самого края, свернувшись плотным шариком. И затих. Я лежала, прислушиваясь к его ровному, едва слышному дыханию, и чувствовала не облегчение, а новую порцию того же странного удивления. Он не искал защиты. Он, казалось, ее обеспечивал. Эта мысль была абсурдна, но отделаться от нее не получалось.
Его смышленость проявлялась в мелочах, которые складывались в единую картину непохожести. Он с первого раза понял, для чего лоток, и никогда не ошибался. Он не драл когтями обои и диван, предпочитая старую, специально оставленную для этих целей когтеточку, словно осознавая договоренность. Его игры были не бессмысленной возней, а тренировкой.
Особенно меня поразила одна его манера. Когда он играл с мячиком или пером, он часто вставал на задние лапы. Не неуклюже, подпрыгивая, а именно вставал, выпрямляя спину, и какое-то мгновение балансировал так, совершая передними лапами быстрые, секущие движения. Это выглядело неестественно грациозно и совсем не по-кошачьи. Словно маленький мушкетер, отрабатывающий удар рапирой.
— Ты кто такой, а? — часто спрашивала я его, чеша за ухом.
В ответ он тыкался влажным носом в ладонь и возобновлял свою «фехтовальную» разминку.
Озорства в нем было через край. Он мог часами караулить солнечного зайчика, а затем с диким треском носиться по квартире, снося на своем пути все легкое и не закрепленное. Его зубы и когти оставляли следы на моих руках — не от злобы, а от неуемного энтузиазма. Но даже в этих безумствах была какая-то четкость. Он никогда не скидывал со стола то, что было мне действительно дорого — старую фарфоровую чашку или фотографии в рамках. Будто знал грань.
Его привязанность ко мне тоже была особенной. Он не был навязчивым. Он не ходил за мной хвостом по пятам. Но он всегда знал, где я. Если я садилась работать за стол, он устраивался на подоконнике рядом, спиной к окну, наблюдая не за улицей, а за комнатой и за мной. Если я читала на диване, он ложился не рядом, а в кресле напротив, откуда его взгляд мог охватить и меня, и входную дверь. Это постоянное, ненавязчивое дежурство стало привычным фоном.
Он обожал, когда я чесала ему основание хвоста, зажмуриваясь и заваливаясь на бок. Он мурлыкал так громко, что это походило на работу маленького мотора. В эти моменты он был просто котом — беззащитным, милым, домашним. Но стоило мне остановиться, как он открывал глаза, и в их зеленой глубине снова появлялось то самое выражение — не кошачье, а скорее осознанное, оценивающее. И тогда я снова ловила себя на мысли: мы не просто жили рядом. Мы жили по какому-то негласному договору, условия которого знал только он.
Он рос. Из угловатого котенка превратился в стройного, сильного кота с густой серой шерстью и неизменным спокойным взглядом. Его шкодливый нрав никуда не делся, он лишь стал более изощренным. Но главное — ощущение его избранности, его неслучайного появления в моей жизни, только укреплялось. Я перестала задавать вопросы. Я просто принимала его странности как часть его сущности. Как часть нашей с ним истории, начавшейся с его выбора на шумном рынке.
Иногда, уже засыпая, я чувствовала, как он спрыгивает со своего места в ногах, бесшумно обходит комнату и только потом возвращается, устраиваясь поближе, у меня в изголовье. И в полусне мне казалось, что это не кот совершает ночной обход, а часовой проверяет вверенный ему пост. Перед тем как погрузиться в сон окончательно, я протягивала руку и гладила его по теплой голове. Он тыкался носом в ладонь. И на этом все. Мы понимали друг друга.
Сон пришел внезапно, врезавшись в самую глубь ночи, туда, где сознание теряет последний контроль над реальностью. Он не начинался смутно. Он начался с полного, абсолютного осознания того, что я сплю, и с леденящего ужаса от этого осознания.
Я стояла в полной темноте, но это была не темнота комнаты. Это была густая, вязкая, осязаемая субстанция, которая давила на грудь и заполняла рот вкусом медной пыли. Я не могла пошевелиться. Не из-за паралича, а из-за чудовищного, животного предчувствия, которое сковало каждую мышцу. В этой темноте что-то было. Оно приближалось.
Не было звука шагов. Был лишь нарастающий гул в ушах, переходящий в оглушительный звон, и чувство неотвратимости, как перед падением в пропасть. Из мрака выступила фигура. Ее невозможно было разглядеть четко — она словно состояла из сгустившейся тени и мерцающего, болезненного отблеска на чем-то тяжелом и тупом, что она несла в руках. Секира? Лом? Коса? Форма менялась, но суть оставалась: это было орудие рассечения, разрыва, окончания.
Это было Существо. И я, не сомневаясь ни на миг, знала — это Смерть. Она шла ко мне неспешно, потому что время здесь принадлежало ей, и убежать было нельзя.
Паника, холодная и острая, как лед, пронзила меня. Я попыталась сделать шаг назад, но ноги стали ватными. Темнота вокруг сгущалась, сжимаясь кольцом. И в этот момент между мной и надвигающейся фигурой возникло сияние.
Оно было мягким, серебристо-серым, как шерсть моего кота в лунном свете. Свет сгустился, принял форму. Это был юноша, почти мальчик, стройный и ловкий, одетый в простую одежду серых оттенков. В его руках была длинная, тонкая палка, больше похожая на трость или тренировочную рапиру. Он стоял вполоборота ко мне, и я, глядя на линию его плеч, на упрямый затылок, на эту странно знакомую стойку, поняла.
— Это же ты… — выдохнула я.
Он обернулся на мгновение. Это было его лицо — не человеческое в полном смысле, но в очертаниях скул, в разрезе изумрудных глаз, в выражении спокойной и печальной решимости я узнала своего кота. Тот же самый, не по годам (и уж точно не по видам) взрослый взгляд.
— Молчи, — произнес он. Голос был юным, чистым, но в нем звучала та же интонация, что и в его тихом, предостерегающем мурлыканье, когда в квартире раздавался незнакомый шум.
Он развернулся обратно к Существу и принял ту самую позу. Ту самую, которую я видела сотни раз в его котячьих играх: корпус подан вперед, опора на заднюю лапу, передняя с «клинком» вытянута для удара. Это было не ребячество. Это была идеально отточенная боевая стойка.
Существо не остановилось. Оно наступало, и от него веяло таким холодом, что воздух (был ли он здесь?) казался покрытым инеем. Мой кот-юноша атаковал первым. Его движения были молниеносными, точными, грациозными — теми самыми, что я наблюдала в его играх, но теперь умноженными на отчаянную силу. Его трость-клинок мелькала, создавая серебристый барьер между мной и тьмой.
Но он был лишь тенью, отражением, эхом чего-то настоящего. А Существо было самой реальностью — тяжелой, неумолимой, вечной. Тупое лезвие, которое оно несло, с размаху било по призрачному клинку. Раздался звук, похожий на треск ломающихся костей, смешанный с звоном разбитого стекла.
Мой защитник отшатнулся. Я увидела, как его силуэт дрогнул, стал прозрачнее. Он не сдавался. Он снова бросился вперед, уже не пытаясь атаковать, а только отбиваясь, задерживая, оттягивая неизбежное. Я видела, как с каждым ударом он слабеет, как серебристый свет вокруг него меркнет, поглощаемый чернотой.
И тогда он обернулся ко мне во второй раз. На его лице не было страха. Там было только отчаяние и жестокая, бескомпромиссная ясность. Его глаза, те самые зеленые глаза, смотрели на меня с такой любовью и такой невыносимой болью, что у меня перехватило дыхание.
— Уходи! — крикнул он, и его голос сорвался, став похожим на шипение раненого зверя. — Уходи же! Я не смогу задержать его надолго!
Этот крик, пропитанный немыслимой мукой, пронзил ледяной панцирь моего ужаса. Чувство вины, острое и режущее, ударило в грудь. Бросить его? Бежать, пока он гибнет?
— Нет! — закричала я.
— УБЕГАЙ! — проревело Существо, и его голос был как скрежет камней, как падение гор. Это был не звук, а удар по разуму.
И ноги сами понесли меня. Я побежала в темноту, слепая, задыхающаяся, раздираемая на части. Мысль «надо что-то придумать, надо как-то помочь» стучала в висках безумным, бесполезным пульсом. Сзади нарастал гул, смешанный с едва слышным, затухающим звоном… И с протяжным, кошачьим, предсмертным шипением, которое я узнала бы среди тысячи других.
Я проснулась. Резко, с всхлипом, как вынырнувшая из ледяной воды. Сердце колотилось о ребра, горло сжато спазмом. Я лежала неподвижно, впиваясь взглядом в знакомые очертания потолка, подсвеченные уличным фонарем. Тишина квартиры была оглушительной.
Рядом, у моего плеча, что-то шевельнулось.
Я медленно, со скрипом позвонков, повернула голову. На подушке, впритык ко мне, лежал он. Мой серый кот. Он спал, свернувшись калачиком, его бок равномерно поднимался и опускался в спокойном ритме. В полусвете я видела шелк его шерсти, кончик уха, подрагивающий во сне.
Кошмар. Всего лишь кошмар. Сыр на ночь. Переутомление. Мозг, перерабатывающий впечатления.
Я дрожащей рукой потянулась к нему, опасаясь, что пальцы пройдут сквозь призрак. Но они наткнулись на теплую, плотную, живую шерсть. Я глубоко вздохнула, и воздух наконец вошел в легкие. Я провела ладонью по его голове, по твердому черепу под мягкой кожей. Он заурчал во сне, не просыпаясь, и потянулся, упираясь лапками мне в руку.
Стыдная, иррациональная слабость накатила на меня. Я притянула его ближе, чувствуя под пальцами его тепло, его реальность. Он был здесь. Он был жив. Он был просто котом.
— Спасибо тебе, — прошептала я ему в ухо, уже слыша в своем голосе дрожь и понимая всю нелепость этих слов. — Такой страшный сон приснился… А ты тут.
Он открыл один глаз, узкую изумрудную щель, посмотрел на меня тем самым оценивающим, все понимающим взглядом, который так меня смущал. Потом ткнулся холодным носом мне в подбородок, как бы говоря «успокойся», свернулся еще плотнее и снова погрузился в сон.
А я еще долго лежала, глядя в потолок, пытаясь развеять остатки жутких образов. Но чувство глубокой, леденящей тревоги, поселившейся где-то под сердцем, не уходило. Оно тихо пульсировало, напоминая о крике, который еще звучал у меня в ушах: «Я не смогу задержать его надолго».
Утро пришло с холодным, рассеянным светом за окном. Оно размочило краски кошмара, превратив их в размытые, неясные акварельные пятна. Голова была тяжелой, словно набитой ватой, а на душе лежал плоский, холодный камень — отголосок ночного ужаса.
Я лежала, слушая привычные утренние звуки дома: скрип водопроводных труб, отдаленный гул трамвая за окном. И тишину. Ту самую, полную, глубокую тишину, которая теперь казалась звенящей. Потом я услышала легкий топоток. Он подошел к кровати, запрыгнул и уселся мне на грудь, аккуратно сложив лапки. Его зрачки в утреннем свете были узкими зелеными щелочками.
Мы молча смотрели друг на друга. В его взгляде не было ничего сверхъестественного — лишь обычное кошачье любопытство, смешанное с легким вопросом: «Почему ты еще не встала?» Я подняла руку и провела пальцами по его щеке, по линии усов. Он прикрыл глаза, наклонил голову, подставляя самые любимые места для почесывания. Его мурлыканье, ровное и громкое, заполнило комнату, разогнав последние тени сна.
— Такой дурак, — прошептала я, садясь на кровати и прижимая его к себе. — Мне приснилось, что ты… Ну, в общем, ерунда.
Я встряхнула головой, пытаясь отогнать навязчивое ощущение. Это был сон. Только сон. Реальность была здесь: теплый, живой кот на моих коленях, предвкушающий завтрак.
Весь день я ловила себя на том, что наблюдаю за ним пристальнее обычного. Он вел себя как всегда. Гонялся за мухой, застрявшей между оконными рамами. Требовал открыть дверь на балкон, чтобы посидеть на солнышке. Украл со стола кусочек сыра и с видом невинного ангела прятал его под ковер. Его нормальность была успокаивающей и в то же время… разочаровывающей. Мне почему-то хотелось, чтобы в его поведении был хоть намек, отзвук той ночной битвы. Но его не было. Он был просто котом. И я, облегченно вздохнув, начала верить в это.
Планы на выезд на дачу на выходные были давними. Отец, который жил в соседнем районе, должен был присмотреть за котом. Он относился к нему с уважительной снисходительностью — кот не драл его старую кожаную куртку и иногда спал у него на коленях во время просмотра футбола, что автоматически делало его «нормальным зверем».
Перед отъездом я наглухо закрыла все окна, убрала все, что могло упасть, насыпала полную миску сухого корма, расставила две большие миски с водой в разных комнатах. Кот наблюдал за этой суетой, сидя на табуретке на кухне. Когда я взяла сумку и подошла к нему попрощаться, он обнюхал мою протянутую руку, а потом посмотрел мне прямо в глаза. В этот момент что-то дрогнуло в его спокойном, зеленом взгляде. Может, это был просто блик света. Может, мне снова почудилось.
— Я вернусь завтра вечером, — сказала я ему, почесывая за ухом. — Не безобразничай тут. Слушайся деда.
Он ткнулся лбом мне в ладонь, а потом спрыгнул с табурета и ушел в комнату, на свое любимое место на подоконнике. Его силуэт, темный на фоне светлого окна, казался очень одиноким.
— Пап, смотри за ним, ладно? — еще раз сказала я отцу, уже на пороге.
— Да не ори, все будет в порядке, — буркнул он, застегивая свою куртку. — Кот как кот. Покормлю, лоток поменяю. Езжай уже.
Путь на дачу занял несколько часов. За городом, среди запаха хвои и мокрой после дождя земли, тревога окончательно отступила. Ночной сон стал просто страшной историей, которую можно будет рассказать за чаем. Я звонила отцу вечером.
— Как дела?
— Нормально. Кот поел, в туалет сходил. Сейчас на диване растекся, храпит.
— Ничего необычного?
— Да что с ним может быть необычного? Все в порядке. Отдыхай.
Его спокойный, немного хриплый голос был лучшим успокоительным. Я положила трубку и окончательно расслабилась.
На следующий день мы вернулись в город поздно, уже в сумерках. В подъезде пахло привычной сыростью и едой из соседних квартир. Я, уставшая, но довольная, с сумкой в руке, открыла дверь.
Квартира встретила меня теплой, стоячей тишиной и… пустотой. Обычно, стоило щелкнуть замком, как из глубины коридора уже несся топот когтистых лап. Теперь этого не произошло. В прихожей горел свет. Из гостиной доносился звук телевизора. Я сбросила сумку.
— Пап! Я вернулась! — крикнула я. — Где мой бандит?
Из гостиной вышел отец. Он был без куртки, в домашней фуфайке, и лицо у него было странное — не встревоженное, а какое-то сплющенное, усталое, пожилое. Он молча посмотрел на меня, и в его глазах я прочла что-то, от чего у меня внутри все сразу оборвалось и провалилось в ледяную бездну.
— Папа? — мой голос стал тихим и хриплым.
Он вздохнул, тяжело, как будто поднимая непосильную ношу.
— Кота нет.
Два слова. Простых, как два гвоздя, вбитых в сознание.
— Что… «нет»? — я не понимала. Ушёл? Сбежал? Как?
Отец отвернулся, потер ладонью лоб.
— Умер он. Вчера. Вечером, после того как ты звонила.
Земля под ногами перестала быть твердой. Я прислонилась к косяку двери.
— Как умер? Что с ним? Ты же сказал, все хорошо!
— Так и было! — в его голосе прорвалось раздражение, смешанное с беспомощностью. — Весь день был как обычно. Бегал, играл. Вечером поел, лег на диван у меня в ногах. Я телевизор смотрел. Потом встал, потянулся… И упал. С дивана на пол. И все.
Он замолчал, глядя куда-то в пол. В его растерянности, в этих скупых, рубленых фразах была жуткая, неопровержимая правда.
— И все? — повторила я глухо. — Просто… упал?
— Да. Ни хрипов, ничего. Лежал и не дышал. Я потрогал — уже холодный. Как камень.
Я прошла мимо него, в квартиру. Ноги не слушались. В гостиной на диване лежала его старая клетчатая poncho, на которой он любил спать. Пустая. На полу у дивана не было никого. Я обошла все комнаты. Кухня. Его миска стояла вымытая, на обычном месте, сверкающая каплями воды. На полу не было рассыпанного корма. В лотке — чистый наполнитель. Все было прибрано. Слишком прибрано. Словно его и не было вовсе.
Я остановилась посреди гостиной. Тишина давила на уши, гудела в них. Я ждала услышать скребущий звук когтей о дверной косяк, урчание, топот. Но была только эта оглушительная, мертвая тишина и пустота, которая физически ощущалась в воздухе — как недостающее давление, как провал в самой ткани дома.
Он был здесь. И вот его не стало. Так быстро. Так просто. Без борьбы, без болезни, без предупреждения. Как будто кто-то щелкнул выключателем.
Я подошла к окну, к его любимому месту. На подоконнике лежала одна-единственная серая шерстинка, прилипшая к дереву. Я подняла ее, и она была такой невесомой, такой ничтожной в сравнении с той тяжелой, каменной глыбой, что опустилась мне на грудь и осталась там, холодная и неумолимая.
Смерть пришла тихо. Она не явилась с секирой в ночном кошмаре. Она пришла днем, в обычный вечер, и просто забрала его. Как будто в счет чего-то.
Отец молча стоял на пороге гостиной, глядя на меня. Сказать было нечего. Объяснений не было. Остался только холодный носок отца, пустая миска на кухне и тишина, которая теперь казалась окончательной и бесповоротной.
Первые дни после его смерти прошли в плотном, глухом тумане. Я выполняла привычные действия механически, как заводная кукла. Проснуться. Вскипятить чайник. Взять одну чашку. Остановиться на пороге кухни, потому что вторая миска у холодильника пуста и сверкает ненужной чистотой. Каждое такое столкновение с реальностью, где его не было, было похоже на удар тупым предметом по солнечному сплетению — беззвучным, сокрушающим дыхание.
Я пыталась найти логическое объяснение. Позвонила знакомому ветеринару, сбивчиво описала симптомы — их, по сути, и не было.
— Внезапная смерть у внешне здоровых молодых животных, — сказал он усталым, сочувствующим голосом, — чаще всего происходит из-за скрытых патологий. Кардиомиопатия, тромб, аневризма… Это как молния. Человек не мог ничего заметить. Животное не могло пожаловаться. Вам не в чем себя винить.
Его слова были рациональными, успокаивающими. Они ложились на сознание гладкой, холодной плёнкой. И не прилипали. Под ними копошилось что-то иное.
Я перебирала в памяти каждый день, каждый час, проведенный с ним. Не для того, чтобы найти признаки болезни — их и вправду не было. Я искала что-то другое. Намеки.
И они начали выстраиваться. Не в линию, а в круг, замыкаясь на той самой ночи.
Его выбор на рынке. Не просьба, а утверждение. Взгляд не котенка, а того, кто пришел с конкретной целью. Его неестественная для зверя самостоятельность с первых минут. Полное отсутствие страха. Деловитое освоение территории не как нового дома, а как… поста?
Его странные повадки. Эта стойка. Эти быстрые, секущие движения передними лапами, над которыми мы смеялись. Теперь в памяти они обрели жутковатую грацию поединка. Его манера спать — не где попало, а всегда с контролем над пространством, над входом. Его взгляд — не кошачий, а оценивающий, понимающий, охраняющий. Мы жили бок о бок, и я принимала его странности как часть его озорного характера, не задаваясь вопросом: а откуда в обычном котенке эта несвойственная виду осознанность?
И сон. Не просто кошмар, а кристально ясное, выжженное в памяти послание. Он не превращался в человека. Он всегда им и был — в какой-то иной, непостижимой для меня реальности. Тот юный защитник с клинком — это и была его истинная суть. И он сказал четко, без обиняков: «Я не смогу задержать его надолго».
Потом я уехала. Оставила его. В тот самый день.
Отец говорил: «Встал, потянулся, упал». Без мучений. Без борьбы. Как будто отпустил. Как будто срок его дежурства истек. Или… как будто контракт был выполнен.
Меня начинало трясти от этой мысли. Я садилась на пол в гостиной, на то место, где по словам отца он нашел его, и пыталась представить последние мгновения. Он потянулся. Не от боли. Может, от усталости после долгой службы? Может, это был тот самый бой, незримый для всех, кроме него? И в этом бою, который длился не минуты, а все то время, что он был со мной, он наконец пал, исчерпав свой ресурс, свою… как это назвать?… свою жизнь?
Я злилась на себя за эти фантазии. Здоровая психика должна цепляться за рациональное: скрытая болезнь, несчастный случай. Ветеринар прав. Но почему тогда сон пришел именно в ту ночь? Почему он был таким ярким, таким пророческим в своей детализации? Простое совпадение? Цепь совпадений?
Его целеустремленный выбор на рынке.
Его неестественное поведение.
Сон-предупреждение.
Внезапная смерть в день отъезда.
Слишком много звеньев. Слишком они четко сцепляются в одну историю. Историю не о потере питомца. Историю о защите.
Я стала вспоминать мелочи. Ту зиму, когда я чудом не поскользнулась и не упала под машину, а он в тот момент дико вопил в квартире, царапая дверь. Тот раз, когда ночью я проснулась от его низкого рыка — он стоял на подоконнике, шерсть дыбом, глядя в темноту двора, а утром оказалось, что в соседнем подъезде ограбили квартиру. Я смеялась тогда, называла его моим персональным параноиком.
А если это была не паранойя? Если его миссия началась не с того сна, а в тот самый момент, когда он выбрал меня на рынке? Если все это время он был не просто котом, а чем-то вроде… часового, поставленного на пост?
И тогда сон обретал чудовищный смысл. Это не было предсказанием будущего. Это было отражением настоящего. Той невидимой войны, что шла где-то на грани миров. И в той войне он сражался за меня. Каждый день. Каждую ночь. А тот сон был моментом, когда завеса приоткрылась, и мне показали, какова цена этой защиты.
«Я не смогу задержать его надолго».
Он задержал. До последнего. До того вечера, когда я уехала, и необходимость в круглосуточной охране, видимо, отпала. Или когда его силы окончательно иссякли. Он пал на посту. Без зрителей. Без героических салютов. Просто потянулся и упал с дивана на пол.
Я не плакала. Во мне поселилась тихая, спокойная, беспросветная печаль, смешанная с чувством долга, который невозможно вернуть. Чувством вины за то, что не поняла. И огромной, невыразимой благодарностью.
Однажды вечером, через несколько недель, я снова оказалась у окна, на его месте. На улице зажигались фонари. Я положила руку на прохладное дерево подоконника.
— Прости, — прошептала я в тишину. — Прости, что не поняла. Что считала тебя просто котом.
Я ждала ответа, зная, что его не будет. Но в душе что-то отозвалось. Не голосом. Чувством.
— И спасибо. За все.
Рациональный мир предлагал удобное, простое объяснение: трагическая случайность. В этом было утешение. Можно было горевать и постепенно забывать.
Но я выбрала другое объяснение. Более сложное. Недоказуемое. То, от которого у скептика поднимется бровь. Объяснение, которое не стирало боль, но наполняло ее смыслом.
Мне до сих пор кажется, что он действительно меня защитил. Не от грабителя или падения на льду. От чего-то большего, темного и неотвратимого, что однажды пришло за мной с тупой секирой в руках. И нашел он меня не на птичьем рынке. Он нашел меня там, где мне была нужна защита. И встал на пути. И выстоял ровно столько, сколько было нужно.
Я не верю в ангелов-хранителей в белых одеждах. Но я верю в серого кота с изумрудными глазами, который пришел ко мне в образе озорного котенка и ценой девяти жизней, данных ему разом, отвоевал для меня еще немного времени под этим небом. И в этом нет никакой магии. Только факты, которые выстроились в такую историю, какую не придумать.
А во что верите вы?