Это было в Красном Селе, на экзаменах. Я стоял капитаном, с красным дипломом училища в кармане, и для меня весь этот вступительный марафон сводился к одной-единственной пятёрке. Одной. Я её, конечно, получил — это было почти формальностью. Но ещё до того, как чернила в ведомости высохли, на меня уже положил глаз замначальника факультета, полковник Гончаренко. Взгляд тяжёлый, оценивающий, хозяйский. «Факультету, — сказал он без предисловий, — нужен человек в учебный отдел. Будешь помогать. Заочно, так сказать, уже принят». Так я, ещё не начав учиться, уже работал на Съездовской улице, в этих стенах, которые пахли стариной, строгостью и бесконечными коридорами власти.
Потом началась сама учёба. Очная, три года. Наш курс — мы, сольные исполнители, капитаны да майоры, пришедшие за знаниями, а не за лейтенантскими погонами. Мы отличались от заочников, этих седых подполковников, что приезжали на сессию, как на курорт, своей вечной загруженностью. У них — опыт, должности, семьи вдалеке. У нас — казарменный распорядок в самом сердце Ленинграда, который уже отчаянно бился в предсмертной агонии, называемой девяностыми.
Начальник курса, полковник Панкратов, был нашей неизменной константой в этом рушащемся мире. Мир рушился за стенами ВАТТа с душераздирающим треском. Карточки. Эти жалкие бумажки, ради которых жена Наташа, чудом устроившись заведующей в женское общежитие фабрики имени Анисимова, становилась королевой. Представьте: четыреста женщин вокруг, а у нас — две комнаты в их владениях и… безграничный доступ к талонам. Талоны на водку и мясо. Это была валюта, крепче любой купюры. За пару бутылок «Столичной» по талону можно было решить вопросы, о которых в иное время и подумать боялся. Мы не были спекулянтами, мы были выживальщиками.
А деньги задерживали. По три месяца. Мы ходили на занятия в добротной форме, с картами и циркулями, а в карманах — пустота и эти спасительные талоны. После занятий, которые заканчивались в три, была «самоподготовка» до семи. Потом — уставшая дорога: метро от «Купчино» до «Василеостровской» и обратно. Синяя ветка, вечный полумрак вагонов, лица людей, уставших от этой новой, непонятной жизни. За окном проносился не город, а призрак империи, который медленно растворялся в сером небе.
И среди этого хаоса — путч. ГКЧП. Мы, офицеры, наблюдали за тем, как на наших глазах разыгрывалась пародия на путч. Никаких танков у ВАТТа не стояло, только растерянные взгляды преподавателей, которые не могли понять, против кого теперь надо защищать Родину. Потом тихо, почти буднично, — распад. СССР не грохнулся, а истёк, как воздух из проколотой шины. И мы продолжали бегать кроссы, сдавать ВОСО и тактику тыла.
Там, в этих аудиториях и курилках, я научился играть в преферанс. Хорошо играть. Это была не просто игра, это была медитация, отдушина, последний бастион интеллекта и азарта, когда всё остальное теряло смысл и цену. За последними столами аудитории, под мягкий шелест карт, рождалась какая-то иная реальность, где были только мизер, распасы и десять взяток. Там не было ни задержек довольствия, ни очередей за хлебом. Там была чистая логика и товарищество.
Жить было негде. Но у нас были те две комнаты в царстве женщин у Анисимова, наш талонный рай. Была Наташа, которая в этом безумии нашла нам островок стабильности. И была учеба — тяжелая, насыщенная, выматывающая до предела. Она нас не просто учила. Она нас спасала. Пока мы чертили схемы снабжения и рассчитывали тоннажи, мир за окном мог делать что угодно. Мы были последними слушателями великой страны, которой уже не было, и мы честно доучивали свой урок до самого конца, под мерный стук циркулей и гул уходящей в небытие эпохи.