Мужчины и простуда — это отдельный жанр трагикомедии. Вчера я решила не быть зрителем в этом театре абсурда, а выйти на сцену сама. В нашем доме в Подмосковье утро началось не с кофе, а с глухого стона, доносившегося из недр спальни.
Этот звук, полный вселенской скорби и предсмертной муки, мог бы принадлежать раненому бизону или инженеру-строителю Сергею, обнаружившему на градуснике цифру 37,2.
Мой муж, человек, который в тренажерном зале играючи жмет от груди вес небольшого автомобиля, лежал под пуховым одеялом в позе эмбриона и прощался с этим жестоким миром.
— Аленка, — прошептал он, когда я заглянула в комнату, балансируя с подносом, на котором дымился чай с лимоном, медом и имбирем. — Кажется, это всё. Ноги холодеют. Проверь, где лежат документы на дом.
Я сочувственно поцокала языком, поправила ему подушку и вышла в коридор, где меня тут же накрыло реальностью. Моя собственная реальность пульсировала в висках молоточками и рисовала перед глазами разноцветные круги.
Градусник, спрятанный в кармане халата, показывал уверенные 39,1. Но в отличие от супруга, я не писала завещание. Я собирала детей в школу.
Хроники пикирующего жаворонка
По образованию я учитель начальных классов, и это, наверное, накладывает определенный отпечаток на психику. Мы привыкли стоять у доски, даже если мир рушится, а в классе эпидемия ветрянки. Поэтому, игнорируя озноб, я привычно дирижировала утренним хаосом.
— Тёма! — крикнула я в сторону комнаты старшего. — Если ты сейчас не найдешь второй носок, пойдешь в школу в одном! И не забудь, у тебя сегодня информатика, ты просил флешку.
— Лина, убери телефон! — это уже средней. — Завтрак нужно есть ртом, а не фотографировать для сторис. Овсянка не убежит, а автобус — вполне.
— Тошка, шапку! Где твоя шапка с помпоном?
Антон, наш младший, носился по кухне с одним ластом в руке (у него сегодня бассейн) и пытался накормить кота моим витамином С. Кот орал благим матом, требуя справедливости и паштета.
Голова гудела, как трансформаторная будка. Каждое движение отдавалось болью в суставах. Но я, как стойкий оловянный солдатик в юбке, продолжала функционировать.
Варила, подавала, застегивала, проверяла сменку. В голове крутилась мысль: «Почему?». Почему, когда у женщины температура под сорок, она включает режим Терминатора и продолжает спасать мир в масштабах отдельно взятой семьи?
А когда у мужчины температура едва переваливает за нормальную, он превращается в хрустальную вазу, которую нужно срочно обернуть в вату и не дышать?
Сергей сверху прислал сообщение в мессенджер: «Свет слишком яркий. Задерни шторы, пожалуйста, когда поднимешься. И воды».
Я посмотрела на недочищенную свеклу для борща. Руки дрожали. Внутри закипало раздражение, смешанное с лихорадочным жаром. Это был тот самый момент истины, о котором пишут в умных книжках по психологии, которые я так люблю читать перед сном. Момент, когда нужно либо сломаться, либо сломать систему.
Эксперимент «Зеркальная болезнь»
Я выключила газ под кастрюлей. Положила нож. Свекла сиротливо осталась лежать на доске, истекая бордовым соком, похожим на кровь моих невинно убиенных нервных клеток. Медленно, держась за перила, я поднялась на второй этаж.
В спальне царил полумрак и запах лекарственных трав — Сережа верит в силу народной медицины, когда дело касается его драгоценного организма. Он лежал, картинно откинув руку, словно герой античной трагедии.
— Ты принесла воду? — спросил он слабым голосом, не открывая глаз.
— Нет, — сказала я.
Голос прозвучал хрипло и чуждо. Я подошла к кровати, отодвинула его ноги, укутанные в шерстяной плед, и рухнула на свою половину. Прямо в халате. Поверх покрывала.
— Аленка? — в голосе мужа проскользнули нотки тревоги, но глаза он все еще не открывал, видимо, боясь, что свет усугубит его страдания. — Ты чего? Тебе отдохнуть надо? Так ты потом, сначала бы детям обед...
— Я умираю, — сообщила я загробным тоном, глядя в потолок. — У меня тридцать девять. Всё, Сережа. Силы покинули меня. Прощай. Дети на тебе. Пароль от карты на холодильнике, кот ест два раза в день.
Повисла тишина. Такая плотная и звенящая, какая бывает только перед грозой или после того, как вы случайно разбили любимую вазу свекрови. Сергей открыл один глаз.
В нем читался неподдельный ужас и полное непонимание происходящего. Система дала сбой. Матрица зависла. Жена, этот вечный двигатель, этот многофункциональный комбайн по производству уюта, сломалась.
Апокалипсис местного значения
Первые десять минут муж лежал тихо, видимо, надеясь, что это просто неудачная шутка или кратковременный сбой программы, и сейчас я вскочу, извинюсь и побегу доваривать борщ.
Но я лежала неподвижно, старательно изображая бревно. Жар действительно был сильным, так что играть особо не приходилось.
Снизу донеслись звуки открываемой входной двери — дети вернулись. Тошка, видимо, забыл сменку в школе, потому что слышалось шлепанье мокрых ботинок по паркету.
— Мам! Мы пришли! — гаркнул Тёма басом, который у него прорезался полгода назад. — Есть чё пожрать?
— Мама! — вторила ему Лина. — У меня интернет отвалился, перезагрузи роутер!
Я не шелохнулась. Сергей завозился рядом.
— Ален... Ну Ален... Там дети.
— Я не могу, — простонала я, закрывая глаза рукой. — Я вижу свет в конце туннеля. Кажется, это лампа в операционной или райские кущи. Разберись сам, ты же старший.
В спальню ворвался Антон.
— Мам, Тошка сказал, что... Ой. А чего вы лежите? День же.
— Тсс, — шикнул на него отец, приподнимаясь на локте. Вид у него был растерянный. — Мама заболела.
— Сильно? — Антон подошел и потрогал мой лоб своей прохладной ладошкой. — Ого, горячая, как батарея! Пап, она горячее тебя!
Это был удар ниже пояса. Мужское эго Сергея, и без того уязвленное болезнью, получило контрольный выстрел фактами. Он потрогал мой лоб. Потом свой. Сравнение было явно не в его пользу. Мои 39,1 против его 37,2 — это как сравнивать лесной пожар с зажигалкой.
— Мам, а обед? — жалобно спросила Лина, заглядывая в комнату. Она держала в руках телефон, но даже забыла снимать.
— Дети, — прохрипела я. — Папа сейчас всё сделает. Папа у нас герой. Он даже с температурой может... наверное.
Восстание из мертвых
И тут произошло чудо. То самое, которое обычно описывают в житиях святых или в фантастических романах. Сергей, мой умирающий лебедь, кряхтя и охая, начал сползать с кровати.
— Так, — сказал он, морщась, будто поднимает штангу в двести килограмм. — Ладно. Я сейчас. Макароны будете?
— С сыром! — обрадовался Тошка.
— И с сосисками! — добавил Артем.
Муж натянул домашние штаны, посмотрел на меня с немой укоризной, смешанной с уважением, и поплелся к двери. Походка его все еще выражала скорбь всего еврейского народа, но вектор движения был правильным — в сторону кухни.
Я осталась лежать. Слышно было, как на кухне гремят кастрюли. Как Сергей громким шепотом спрашивает у Тёмы, где лежит дуршлаг (пятнадцать лет живем вместе, дуршлаг всегда лежал в одном и том же ящике). Как Лина объясняет отцу, что макароны надо засыпать в кипящую воду, а не в холодную.
Через час мне принесли тарелку слипшихся рожек, щедро посыпанных натертым сыром, и чашку чая. Чай был слишком крепким, сыр нарезан кусками толщиной с палец, но это был самый вкусный обед за последние годы.
— Ну как ты? — спросил Сергей, присаживаясь на край кровати. Он выглядел уставшим, но вполне живым. Румянец на щеках говорил о том, что битва с кастрюлей пошла ему на пользу — кровь разогналась, и организм включился в борьбу.
— Жива, — улыбнулась я. — А ты как? Не умер?
— Да вроде отпустило, — буркнул он, отводя глаза. — Тридцать семь ровно. Пропотел, пока с этими троглодитами воевал.
Синдром выученной беспомощности
Вечером, когда температура немного спала и я смогла мыслить яснее, я лежала и думала о природе этого явления. Почему мы, женщины, так часто берем на себя роль бессмертных пони? Ведь дело не только в мужчинах. Дело в нас.
Мы сами приучаем их к тому, что мамина болезнь — это досадное недоразумение, которое нужно игнорировать, а папина — национальная трагедия. Мы сами бежим за градусником, варим морсы и ходим на цыпочках, когда у них 37,2. А потом удивляемся, почему в обратной ситуации нам не несут чай в постель.
Это ведь как с детьми в школе — если за ученика всё время решать задачи, он никогда не научится думать сам. Мой муж — прекрасный инженер, он строит сложнейшие объекты.
Неужели он не в состоянии сварить макароны или найти таблетку парацетамола? В состоянии. Просто я никогда не давала ему шанса это продемонстрировать, перехватывая инициативу на подлете.
Я вспомнила, как Тёма, которому уже пятнадцать, сегодня растерянно стоял посреди кухни, не зная, как включить чайник, потому что «мама всегда сама». Как Лина требовала внимания, не замечая моего состояния. И мне стало страшно. Я ращу потребителей. И потакаю инфантильности собственного мужа.
Финал трагикомедии
Сегодня утром я все еще болею. Но ситуация в доме изменилась кардинально. Сергей, чувствуя себя героем-спасителем (еще бы, он вчера в одиночку накормил стаю голодных детей и выжил!), взял отгул и хозяйничает на кухне.
Слышно, как он бодро командует:
— Антон, ласты в рюкзак! Тёма, мусор захвати! Лина, хватит селфиться, помоги матери чай отнести!
Да, чай снова слишком крепкий. Да, на кухне, скорее всего, Армагеддон, и отмывать плиту мне придется неделю. Но я лежу. Я позволяю себе быть слабой. Я позволяю себе болеть.
Оказывается, мир не рушится, если женщина выпадает из обоймы на пару дней. Земля продолжает вращаться, дети не умирают от голода (хоть и едят одни макароны), а муж внезапно вспоминает, что он — сильный пол не только в спортзале, но и в быту.
Порой, чтобы привести систему в равновесие, нужно просто позволить хаосу случиться. Бросить поварешку, лечь и сказать: «Я всё». И знаете что? Это работает лучше любого жаропонижающего.
Мы с Сергеем, конечно, еще обсудим этот эпизод, когда оба выздоровеем. Я, может быть, даже извинюсь за свой маленький спектакль.
Но что-то мне подсказывает, что в следующий раз при виде отметки 37,2 на градуснике он трижды подумает, прежде чем писать завещание. Ведь теперь он знает: место на смертном ложе может быть уже занято.
Как считаете, дорогие читатели, стоит ли иногда устраивать такие «шоковые терапии» своим домашним, или женский героизм у нас в крови и это не лечится? Делитесь в комментариях, как ваши мужчины переносят «смертельные» 37,2!