Вечер пятницы должен был стать тихим и уютным. Я расставила по столу тарелки с нарезкой, достав любимую голубую скатерть — ту самую, что купила на первые общие с Максимом деньги. На кухне пахло свежесваренным кофе и яблочным пирогом. Мы с мужем планировали наконец-то обсудить медовый месяц.
— Итак, — я подвинула к Максиму ноутбук, открыв вкладку с греческими отелями. — Я посчитала ещё раз. Если взять не прямые рейсы, а с пересадкой в Афинах, мы сэкономим почти тридцать тысяч. Эти деньги можно будет потратить на экскурсии.
Максим одобрительно кивнул, обнимая меня за плечи. Его рука была тёплой и тяжёлой — привычный, успокаивающий жест.
— Молодец, детка. А на дайвинг хватит?
— Хватит, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё расплывается от предвкушения. — Посмотри, какой вид из этих бунгало. Прямо к морю.
Мы склонились над экраном, наши головы почти соприкасались. В этот момент я была абсолютно счастлива. Шесть лет отношений, год из которых — в официальном браке, и вот теперь, когда наконец-то собрали нужную сумму, мечта стала близкой, осязаемой. На отдельном счёте лежали триста тысяч рублей — каждая купюра, каждая копейка была результатом наших с Максимом бесконечных сверхурочных, отказов от спонтанных покупок и строгого учёта в бюджетной таблице.
— Тогда бронируем вот это, — Максим ткнул пальцем в понравившийся вариант. — Завтра с утра...
Дверь в прихожую щёлкнула, потом громко хлопнула. У меня ёкнуло сердце — мы не запирались на замок, ждали курьера с пиццей. Но вместо незнакомого голоса послышались тяжёлые, уверенные шаги по коридору.
— Максим! Ты дома?
Голос свекрови, Тамары Ивановны, прозвучал как скрежет металла по стеклу. Я непроизвольно выпрямилась. Максим встрепенулся, но не убрал руку.
— Мама? А ты что...
— Зашла, — она уже стояла в дверном проёме кухни, снимая мокрое пальто. Капли дождя стекали с подола на только что вымытый пол. — На улице ливень, а зонт я забыла. Ну, не стоишь же под подъездом.
Она повесила пальто на спинку моего стула, даже не спросив, и прошла к столу. Её взгляд скользнул по ноутбуку, по открытым вкладкам, по моей руке, всё ещё лежавшей на клавиатуре. Что-то в её глазах — узких, светло-карих — изменилось, стало оценивающим и холодным.
— Опять отдых планируете? — спросила она, беря со стола яблоко. Откусила с громким хрустом.
— Да, мам, — ответил Максим, и в его голосе появилась та самая, едва уловимая нота вины, которая всегда возникала при разговоре с матерью. — На Греции остановились.
— Греция, — протянула Тамара Ивановна, будто пробуя слово на вкус. — Дорого, наверное.
— Мы давно копили, — вступила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Уже всё просчитали.
— Копили, — повторила она, словно эхо. Затем поставила недоеденное яблоко прямо на скатерть, оставив мокрый след. Подошла к окну, спиной к нам. Помолчала секунд десять. В кухне повисло напряжение, густое и липкое, как сироп.
Потом она резко развернулась. Её лицо было спокойным, почти бесстрастным, но глаза горели холодным, решительным огнём.
— Ладно, раз уж вы тут деньги считаете, — начала она, и каждое слово падало, как камень. — Дайте мне те триста тысяч, что вы отложили на свадьбу. Мне сейчас нужнее.
Воздух словно вырвали из комнаты. Я слышала, как тикают часы на стене, как где-то на улице проехала машина. Но эти звуки доносились будто из-под толстого слоя ваты.
— Что? — выдохнул Максим. Его рука наконец соскользнула с моего плеча.
— Ты не ослышался, — свекровь говорила ровно, как будто просила передать соль. — У меня шуба старая, прошлогодняя, уже и мода прошла, и мех облез. Надо новую. Как раз ваша сумма подходит.
У меня в ушах зазвенело. Я посмотрела на Максима, ожидая, что он рассмеётся, скажет «мам, хватит шутить». Но он молчал, его лицо побледнело.
— Тамара Ивановна, — голос мой прозвучал чужо, тонко. — Вы понимаете, что это наши деньги? На свадьбу. Мы год копили.
Она посмотрела на меня свысока. Таким взглядом смотрят на неразумного ребёнка, который не понимает простых вещей.
— Какая разница, на что вы их копили? Событие-то уже прошло. А шуба мне нужна сейчас. Зима на носу. Вы же не будете жадничать? Молодые, ещё наработаете.
— Мама, это же наши с Алиной планы... — начал Максим, но она его тут же перебила.
— Какие планы могут быть важнее, чем потребности матери? Я тебя одна подняла, на две работы пахала! Ты мне теперь в таком пустяке откажешь? — её голос зазвенел фальшивой, наработанной обидой. — Я мёрзну в этой старой шубе! У меня спина болит! А вы про какую-то Грецию думаете!
Она перевела взгляд на меня, и теперь в нём читалась уже открытая неприязнь.
— Ты, Алина, должна понять. Семья — это главное. А семья — это я, его мать. Мне сейчас важнее. Так что решайте. Дайте деньги.
Я обернулась к Максиму. Его глаза метались между мной и матерью. Во рту пересохло. Я ждала, что он встанет, заслонит меня, скажет твёрдое «нет». Но он лишь опустил плечи и прошептал, обращаясь больше ко мне, чем к ней:
— Может... может, действительно, мама права? Греция никуда не денется... Шуба ей и правда нужна...
В этот момент мир раскололся надвое. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Я видела, как движутся губы мужа, видела самодовольную, уже почти победную улыбку на лице Тамары Ивановны, видела капли дождя на своём любимом пальто, висевшем на стуле. Но не слышала ничего, кроме пульсации крови в висках.
Она выиграла. Одним ударом. Без боя.
Она взяла своё яблоко со скатерти, снова откусила.
— Вот и славно. Завтра к вечеру приготовьте. Наличными удобнее. Я заеду.
И, не попрощавшись, направилась к выходу. В дверях обернулась.
— А пирог у вас, Алина, подгоревший. В следующий раз температуру в духовке убавьте.
Хлопок двери прозвучал как выстрел. Я сидела, вцепившись пальцами в край стола, боясь пошевелиться, чтобы не разлететься на осколки. На экране ноутбука всё так же сияло лазурное море и белоснежные домики. Мечта. Смешная, наивная, ненужная никому мечта.
Максим наконец посмотрел на меня. В его глазах была паника и мольба.
— Аля, прости... Она же мать... Она не может иначе...
Но я уже его не слышала. Во мне поднималась волна — ледяная, чёрная, состоящая из обиды, предательства и ярости. Нет. Нет, так не будет.
Я медленно поднялась, закрыла ноутбук.
— Максим, — сказала я, и мой голос прозвучал до странности спокойно. — Эти деньги лежат на моём счёте. Я переводила туда свою премию. Ты переводил свою зарплату. И мы оба можем это подтвердить.
Я посмотрела прямо в его растерянные глаза.
— Никто и ни копейки твоей маме не отдаст. Понял?
Повернулась и вышла из кухни, оставив его одного с остывающим кофе, пирогом и рухнувшим миром. Первый выстрел прозвучал. Война была объявлена.
Я закрылась в спальне. Прижалась лбом к прохладному стеклу балконной двери и зажмурилась. За окном лил осенний дождь, стекающий по стеклу потоками, искажающий огни фонарей в странные, дрожащие пятна. Так же дрожала и я — мелкой, внутренней дрожью, будто в теле лопнула какая-то важная струна.
Из кухни не доносилось ни звука. Гробовая тишина. Максим не пошёл за мной. Не попытался обнять, успокоить. Эта тишина была хуже крика. Она означала, что он там, один, переваривает слова своей матери. И это молчание было ответом.
Я с силой растёрла виски, заставив себя дышать глубже. Триста тысяч. Наша свадьба была скромной, в загсе, без ресторана. Мы тогда сознательно решили: лучше потратимся на настоящую, красивую поездку. «Отложим на медовый месяц, — говорил Максим, целуя меня в макушку. — Устроим себе сказку». Каждый месяц мы откладывали по чуть-чуть. Я отказывалась от новой сумки, он — от дорогих запчастей на машину. Это были НАШИ деньги. Наша общая цель. А теперь... шуба. Просто шуба.
Дверь в спальню скрипнула. Я не обернулась. Слышала его неуверенные шаги, чувствовала его взгляд у себя в спине.
— Аля... — его голос был хриплым, виноватым.
Я молчала.
— Послушай... Я понимаю, что ты шокирована. Я сам в шоке. Но давай... давай просто спокойно обсудим.
Я медленно обернулась. Он стоял посередине комнаты, руки беспомощно опущены по швам. В его позе читалась растерянность ребёнка, застигнутого между двух огней.
— Обсудить что, Максим? — спросила я тихо. — Обсудить, как мы красиво и культурно отдадим твоей маме все наши накопления на её новую шубу? Какие тут могут быть варианты для обсуждения?
Он поморщился, провёл рукой по лицу.
— Не нужно так утрировать. Она не «все». Может, не всю сумму... Половину? Или... я не знаю, взять в кредит на шубу, а мы потом поможем с выплатами?
У меня в глазах потемнело. Он не шутил. Он всерьёз предлагал компромисс с безумием.
— Ты слышишь себя? — голос мой сорвался на полуслове. — Мы весь год экономили, считали каждую копейку, чтобы не брать кредит на отдых! А теперь ты предлагаешь взять кредит на шубу для твоей матери? Которая прекрасно получает пенсию и пособие от твоего отца! У неё уже есть две шубы, Максим! Две!
— Но она говорит, что они старые! — повысил голос он, и в нём впервые прозвучало раздражение. — Ей холодно! У неё возраст, проблемы со спиной!
— Проблемы со спиной от прошлогодней норки? — я сделала шаг к нему. — Максим, она нас обдирает. Ты это не видишь? Это не про шубу! Это про контроль! Это проверка: кто для тебя важнее? Она или я? И ты что, выбираешь её?
— Я никого не выбираю! — крикнул он, но сразу же сбавил тон, словно испугался собственной громкости. — Она же мать... Она одна меня вырастила. Папа ушёл, когда мне было пять. Она на двух работах вкалывала, чтобы я в институт поступил. У неё не было личной жизни! Теперь я для неё — всё.
— А я для тебя что? — вырвалось у меня, и голос задрожал предательски. — Я твоя жена. Мы создаём свою семью. Или наша семья — это просто приложение к твоей матери?
Из прихожихи раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Мы оба вздрогнули, прервавшись. Максим нервно посмотрел на часы.
— Это... вероятно, она.
— Вероятно, — я выдавила из себя. — Не успела дойти до дома, передумала. Решила не ждать до завтра. Поехала, пока «добыча» не остыла.
Он не ответил, пошёл открывать. Я не двинулась с места. Слышала, как щёлкнул замок, как в прихожую ворвался шум дождя и властный голос Тамары Ивановны.
— Что так долго? Засыпал уже? Дай полотенце, ноги промочила. Говорила же, ливень.
Она вошла в спальню, как хозяйка. На её ногах были мои домашние тапочки — розовые, с помпонами, которые мне подарила мама. Она надела их, даже не спросив. В руке она держала мокрый пластиковый пакет.
— Обсудили? — бросила она беглый взгляд на Максима, потом на меня. Её глаза были ясными, спокойными. Бизнес-леди на деловых переговорах.
— Мама, мы как раз... — начал Максим.
— Мы не отдадим вам деньги, — перебила его я. Чётко. Твёрдо. Глядя ей прямо в лицо.
Наступила пауза. Тамара Ивановна медленно, с театральным спокойствием, поставила пакет на мой комод, оставив мокрое пятно на полированной поверхности.
— Повтори, дорогая? Я, кажется, ослышалась.
— Вы не ослышались. Эти деньги — наши общие с мужем накопления. Они лежат на моём счёте. Мы их не отдадим.
Она усмехнулась. Коротко, сухо.
— Твоём счёте? Милая, пока вы в браке не состоите, всё, что есть у Максима — это его. А что его — то, в каком-то смысле, и моё. Я его мать. Я вложила в него всю жизнь. А ты что? Пришла и за год уже командуешь?
— Мы женаты уже год! — не выдержал Максим.
— Штамп в паспорте — это бумажка, — отрезала она, не глядя на него. — Семья — это кровь. Это долг. А долг, Алина, нужно отдавать. Максим мне должен. А ты, раз уж выбрала его, должна разделять его обязательства.
Её логика была чудовищной и железобетонной. Я чувствовала, как моя уверенность даёт трещину под напором этой арктической, бесчеловечной уверенности.
— Это называется не долг, а грабёж, — прошептала я.
— Это называется семья, — парировала она. — Я не прошу у чужих. Я прошу у своего сына. И у тебя, как у его жены, хватит ума не лезть между матерью и сыном. Не позорься.
Она подошла к Максиму, положила руку ему на плечо. Он неловко замер.
— Сынок, я тебя не упрекаю. Ты находишься под влиянием. Но ты же умный мальчик. Ты понимаешь, что для матери важнее. Шуба — это не прихоть. Это здоровье. Я не могу позволить себе болеть, у меня же котёнок дома, его кормить надо...
Это был мастерский ход. Котёнок.
Полгода назад она подобрала на улице несчастного облезлого кота и теперь постоянно использовала его как последний, неотразимый аргумент в любом споре о деньгах.
Максим опустил голову. Я видела, как сжимаются его челюсти. Видела борьбу в его глазах. И видела момент, когда эта борьба закончилась поражением. Его плечи под рукой матери обмякли.
— Мама... — он произнёс это слово тихо, сдавленно. — Мы... мы найдём какой-то выход.
— Вот и хорошо, — она ласково потрепала его по щеке, будто он был снова пятилетним мальчиком. — Я знала, что ты у меня разумный. Завтра к вечеру. Я позвоню.
Она накинула своё пальто, всё ещё висевшее на стуле, бросила последний взгляд на меня — взгляд победителя, который даже не считает нужного злорадствовать. И вышла.
Дверь закрылась. В комнате снова повисла тишина, теперь ещё более тяжёлая, густая от предательства.
Максим не смотрел на меня.
— Максим, — сказала я, и в моём голосе не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. — Если эти деньги уйдут к ней, ты будешь искать выход уже один. Понял?
Я не стала ждать ответа. Прошла мимо него в ванную, повернула ключ в замке. Мне нужно было остаться наедине с этим новым, страшным знанием. Мой муж только что сделал свой выбор. И это был не я.
Вода была ледяной. Я стояла под душем, не в силах повернуть ручку в сторону красной отметки. Ледяные струи били по коже, вызывая мурашки и озноб, но не могли смыть это чувство — липкое, гадкое ощущение беспомощности и предательства. Я смотрела на кафельную стену, но видела лицо Тамары Ивановны — её холодные, оценивающие глаза, уверенную ухмылку. Видела плечи Максима, обмякшие под её рукой. Слышала его сдавленное: «Мы найдём выход».
Выход. Каким он его видел? Отдать половину? Взять кредит? Это было не решение. Это была капитуляция. И я понимала, что если капитулирует он, то и я должна буду сделать выбор. Остаться и смириться, стать частью этой уродливой системы, где мать имеет пожизненную власть над взрослым сыном. Или уйти.
Мысль об уходе пронзила болью, острой и физической. Я согнулась, упершись ладонями в мокрую плитку. Мы строили эти отношения шесть лет. Пережили съёмные квартиры, мою болезнь, его увольнение. Мы были командой. А теперь... шуба. Из-за шубы всё рушилось.
Нет. Чёрт возьми, нет.
Я выключила воду, накинула банный халат и, не вытираясь, вышла в спальню. Максима там не было. Из гостиной доносился приглушённый звук телевизора — футбол. Он прятался. Заглушал реальность чужими криками на стадионе.
Я закрыла дверь спальни, села на краешек кровати и взяла телефон. Руки дрожали. В голове крутился единственный вопрос: «Что я могу сделать?». Я была экономистом, разбиралась в цифрах, но не в законах. А эта ситуация пахла именно законом. Пахла нарушением границ, попранием прав. Нужен был специалист.
Я пролистала контакты, остановившись на имени: «Катя ❤️ Юрист». Катерина Семёнова. Мы дружили с института. Она пошла в гражданское право, я — в финансы. Её циничный ум и острый язык часто выручали меня в сложных ситуациях. Сейчас мне нужен был именно её цинизм.
Было уже поздно, но Катя была совой. Я набрала номер.
— Алло, — её голос прозвучал бодро, на фоне слышался стук клавиатуры. — Алинушка? Редкий гость. Что стряслось? По голосу слышно — стряслось.
— Кать, извини, что поздно... — мой голос сорвался, и я с ненавистью к себе сглотнула комок в горле.
— Говори. Без прелюдий. Муж? Измена?
— Хуже. Свекровь.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели, и выпалила всё. С начала до конца. Про шубу, про триста тысяч, про счёт, про то, как Максим дрогнул. Говорила сбивчиво, перескакивая с детали на деталь, но Катя слушала молча, не перебивая. Только иногда слышалось её неодобрительное цоканье языком.
— ...и теперь она ждёт деньги к завтрашнему вечеру, а Максим уже почти согласился, — закончила я, чувствуя, как слёзы наконец подступают к глазам. — Я не знаю, что делать, Кать. Это же грабёж средь бела дня!
— Успокойся. Сейчас, — сказала Катя, и в её голосе зазвучали стальные, деловые нотки. Я представила её за столом, в очках, отложившей все дела. — Первое: дыши. Второе: это не грабёж.
Грабёж — это открытое хищение. Это, в лучшем случае, вымогательство на семейной почве, но доказывать его — геморрой ещё тот. Но у нас есть другие козыри. Расскажи по порядку. Деньги где лежат?
— На моём накопительном счёте в «Лесте». На моё имя.
— Идеально. Кто пополнял?
— Мы оба. Я со своей карты переводила свою премию, часть зарплаты. Максим — со своей карты тоже. Можно выписки собрать.
— Ещё лучше. Суммы крупные или мелкими переводами?
— По-разному. Было и по пять тысяч, и по тридцать, когда премию получал. Но всё — с наших личных карт на мой счёт.
На другом конце провода воцарилась короткая пауза, прерванная довольным выдохом.
— Слушай меня внимательно, Алина. Запомни, как «Отче наш». По закону, вы с Максимом не просто сожители. Вы зарегистрированы. Вы — законные супруги. Всё, что нажито в браке — это совместная собственность. Статья 34 Семейного кодекса. Но даже если бы вы не были расписаны, у нас есть другое.
Она сделала паузу, давая мне вникнуть.
— Твой счёт. Твоё имя. Деньги на него поступали с твоего источника дохода и с источника дохода Максима с его согласия. Фактически, это общие средства, пусть и на твоём имени. Они не являются личной собственностью твоей свекрови априори. Даже если бы счёт был на Максима — это его личные средства, но не её. Она не имеет на них никаких прав. Ни моральных, ни юридических.
Я слушала, затаив дыхание. Какие-то каменные глыбы, давившие на грудь, начали пошатываться.
— Что мне делать? Она не отстанет.
— Она отстанет, когда встретит стену. Твои действия. Прямо сейчас. Первое: смени пароль от интернет-банка, если Максим его знает. Второе: завтра с утра иди в банк и закажи подробную выписку по счету за последний год с указанием источников переводов. Это твоё доказательство, что деньги общие. Третье: никаких наличных, никаких переводов свекрови. Ноль. Если Максим захочет снять со своей карты и отдать — это его право, но ты сможешь доказать, что свадебные деньги нетронуты.
— А если она будет угрожать, скандалить?
— Пусть скандалит. Ты говоришь одну фразу: «Тамара Ивановна, эти деньги являются нашей совместной с мужем собственностью. Юридических оснований для передачи их вам не существует. Разговор окончен». И всё. Не вступай в дискуссии, не оправдывайся, не объясняй. Ты — стена. Ты — статья 34 СК РФ и статья 1102 Гражданского кодекса о неосновательном обогащении. Если она заберёт деньги силой или шантажом, ты сможешь требовать их назад через суд.
— Суд? — я с ужасом представила себе эту перспективу.
— Это крайний случай. Но он должен быть в твоём арсенале. Чтобы ты не боялась. Чтобы ты знала — закон на твоей стороне. Всё, что ей принадлежит — это чувство вседозволенности и манипуляция сыном. Юридически она — ноль. Запомни это.
Я запомнила. Каждая фраза врезалась в сознание, как гвоздь. Закон на моей стороне. Я — не проситель. Я — владелец.
— Катя, я... я не знаю, как тебя благодарить.
— Отблагодаришь, когда отстоишь свои деньги и сгоняешь в эту Грецию. Привези мне магнитик, — она усмехнулась. — И, Алина... поговори с мужем. Спокойно. Без истерик. Объясни ему это с юридической точки зрения. Иногда мужчинам нужно не эмоции, а факты. Если он и после фактов будет гнуть линию «мама права»... тогда думай, нужен ли тебе такой муж, который в суде будет свидетельствовать против тебя ради норковой шубы.
Мы попрощались. Я опустила телефон. В комнате было тихо, только слышался голос спортивного комментатора из-за двери. Но внутри у меня теперь был не хаос, а холодный, выверенный план. И оружие.
Я встала, подошла к зеркалу. Лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, но глаза... глаза больше не были растерянными. Они горели. Я нашла слабое место в броне этого чудовища под названием «свекровь». У неё не было права. А у меня — было.
Я взяла ноутбук, зашла в интернет-банк. Пароль, который знал Максим (его день рождения), я сменила на сложную комбинацию букв и цифр. Затем открыла таблицу с нашими накоплениями и ещё раз проверила все приходные операции. Всё было в порядке. Всё было задокументировано.
Затем я глубоко вдохнула и открыла дверь в гостиную.
Максим сидел на диване, уставившись в телевизор, но по его стеклянному взгляду было видно — он не следил за игрой.
Я села в кресло напротив, положила ноутбук на колени.
— Максим, нам нужно поговорить. Без криков. Я только что общалась с Катей Семёновой. Моей подругой-юристом.
Он медленно перевёл на меня взгляд.
— И что? Она сказала, как плохо мы поступаем с матерью?
— Нет, — я сказала спокойно. — Она объяснила мне, какое положение занимают эти деньги с точки зрения закона. И сейчас я объясню тебе. А после — ты сделаешь свой окончательный выбор.
Я открыла на ноутбуке заранее приготовленные заметки. Мой голос звучал ровно, как у Кати. Деловито и неоспоримо. Начиналась новая фаза войны. И на этот раз я не планировала отступать.
Он смотрел на меня не мигая. В его взгляде читалось что-то между усталостью и опаской. Футбол бубнил на фоне, и я резко взяла пульт, выключила телевизор. Гробовая тишина в комнате стала ещё ощутимее.
— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Зачем втягивать посторонних в наши семейные дела?
— Потому что это не «семейные дела», Максим. Это вопрос права собственности. И Катя — не посторонняя. Она специалист, который только что дал мне чёткий план действий.
Я подвинула ноутбук так, чтобы он мог видеть экран, и начала говорить. Спокойно, по пунктам, как будто проводила презентацию на работе. Я объяснила ему про совместно нажитое имущество супругов. Показала выписки на экране, где чётко были видны переводы с его карты и с моей на один общий счёт.
— С юридической точки зрения, — говорила я, глядя на его неподвижное лицо, — эти деньги не принадлежат твоей матери. Даже если бы счёт был на тебя, это твои личные средства. Она не имеет на них никаких прав. Ни моральных, ни законных. Если она попытается их забрать под давлением, мы сможем через суд истребовать их обратно как неосновательное обогащение.
Максим молчал. Он смотрел то на экран, то на свои руки. Пальцы его были сцеплены так, что костяшки побелели.
— Ты понимаешь, что говоришь? — наконец произнёс он. — Суд? Против моей матери?
— Это крайняя мера. Но она должна понимать, что мы знаем свои права. Что мы не беззащитные дети, которых можно запугать.
— Она не запугивает! — он резко поднял голову, и в его глазах вспыхнуло знакомое раздражение. — Ей холодно, Алина! Она немолодая женщина, у неё здоровье не железное! Она просит помочь! Это же нормально — помогать родителям!
Я ощутила, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Он не слышал. Не хотел слышать.
— Помогать — это купить ей хороший пуховик, тёплые сапоги, оплатить обследование у врача, если болит спина. Это стоит в десять раз дешевле норковой шубы. Помогать — это не отдавать все свои сбережения, собранные на конкретную цель, потому что ей вдруг «мода прошла». Это не помощь, Максим. Это удовлетворение каприза. За наш счёт.
— Для тебя это каприз, а для неё — необходимость! — он встал и начал мерить комнату шагами. — Ты не понимаешь её поколения! Для них шуба — это статус, это уверенность, это... я не знаю, защита!
— Защита от чего? От моей жадности? — голос мой начал срываться, но я взяла себя в руки. Нет. Без истерик. Только факты. — Максим, посмотри на цифры. Её пенсия плюс деньги от твоего отца. Она не бедствует. У неё две шубы в гардеробе. Она может отложить, накопить, если ей так уж нужно. Но она не хочет. Она хочет получить здесь и сейчас. За счёт нас. И ты готов ей это позволить.
Он остановился у окна, спиной ко мне. Его плечи были напряжены.
— Что ты хочешь от меня, Алина? Чтобы я сказал ей «нет» и наблюдал, как у неё из-за этого давление подскакивает? У неё уже были предынфарктные состояния! Ты хочешь, чтобы на моей совести было... это?
И вот он — главный козырь. Здоровье. Чувство вины. Оружие, отточенное годами.
Я закрыла ноутбук и медленно поднялась.
— А на моей совести, Максим? На совести нашей будущей семьи? Ты думал об этом? — я подошла к нему вплотную, заставив обернуться. — Если мы отдадим эти деньги сегодня, что будет завтра? Завтра ей понадобится новая машина, потому что старая «гремит».
Потом — помощь с ремонтом в квартире, потому что «сынок, ты же мужчина, разберёшься». Потом — оплата какого-нибудь дорогого санатория. Где предел? Где грань, за которой начнётся наша жизнь? Наши планы? Наши дети?
Он смотрел на меня, и в его глазах я видела не борьбу, а панику. Панику загнанного в угол зверя, который видит только один, привычный выход.
— Ты преувеличиваешь, — пробормотал он.
— Нет. Я просчитываю риски. Как экономист. И этот риск — стопроцентный. Сегодня мы уступим в этом, завтра — в чём-то другом. Она почувствует слабину и будет давить всегда. Ты хочешь всю жизнь быть «сынком», который прыгает по первому зову? А я — «невесткой», которая должна безропотно финансировать её статус?
Я сделала шаг назад, давая ему пространство. Моё сердце колотилось, но разум был холоден.
— Я задам тебе вопрос прямо, Максим. И мне нужен честный ответ. Ты выбираешь: наша с тобой будущая семья, наши общие цели и уважение ко мне как к партнёру? Или ты выбираешь беспрекословное выполнение капризов твоей матери, даже если это означает предать наши договорённости и украсть наше с тобой будущее?
Слово «предать» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.
Он отвернулся. Прошло несколько мучительно долгих секунд. Он снова смотрел в чёрное окно, за которым отражались наши с ним силуэты — два одиноких островка в освещённой комнате.
— Это не предательство, — сказал он глухо. — Это сложный выбор. Ты не понимаешь...
— Я понимаю всё, — перебила я. Голос мой стал тихим и очень усталым. — Я понимаю, что ты свой выбор уже сделал. Ещё там, на кухне. Когда не заступился за меня. Когда сказал «мы найдём выход». Выход нашёлся. Твой.
Я видела, как сжалась его челюсть. Видела, как он пытается найти слова, чтобы оправдаться, смягчить удар. Но внутри у меня уже ничего не оставалось. Ни злости, ни обиды. Только пустота и ледяное, кристально ясное понимание.
— Хорошо, — сказала я, поднимая ноутбук. — Действуй, как считаешь нужным. Но запомни. Если эти деньги тронутся с моего счёта, если хоть одна копейка уйдёт на шубу, ты будешь решать эту проблему в одиночку. Со своей матерью, с её здоровьем, с её статусом. И со своей совестью.
Я повернулась и пошла к двери.
— Алина, подожди...
— Нет, Максим. Всё, что я хотела сказать, я сказала. Юридическую сторону ты знаешь. Эмоциональную — тоже. Осталось только принять решение. Спокойной ночи.
Я вышла из гостиной, закрыла за собой дверь в спальню. На этот раз я не повернула ключ. Это было бессмысленно. Дверь, которую он должен был закрыть для своей матери, он оставил распахнутой настежь. А ту, что между нами, он только что захлопнул сам.
Я села на кровать, прижав ноутбук к груди. Из гостиной не доносилось ни звука. Он не пошёл за мной. Не стал спорить, кричать, умолять. Его молчание было красноречивее любых слов.
Я открыла ноутбук и ещё раз проверила состояние счёта. Затем открыла сайт банка и инициировала перевод. Не всех денег. А небольшой суммы — на другой свой счёт, о котором не знал Максим. На «чёрный день». Инстинкт самосохранения, подсказанный не столько Катей, сколько внезапно открывшейся пропастью в собственном браке.
Рано утром, прежде чем он проснётся, я поеду в банк за выписками. А потом... потом посмотрю, кем окажется человек, с которым я делила одну постель шесть лет. Союзником или тихим соучастником ограбления нашей же мечты.
Той ночью я не спала. Лежала, уставившись в потолок, и слушала, как Максим осторожно, на цыпочках, зашёл в спальню под утро. Он не лёг рядом, а устроился на краю, отвернувшись, стараясь не дышать. Между нами зияла целая вселенная молчания.
Ровно в восемь утра, услышав его ровное дыхание, я поднялась. Оделась в тёмные джинсы и простой свитер — мой «боевой» костюм, в котором я чувствовала себя собранной и неуязвимой. На кухне сварила себе крепкий кофе и, не завтракая, вышла из дома.
Воздух был холодным и промозглым, пахло прелыми листьями и угрозой первого снега. Я шла до банка быстрым шагом, в такт стуку собственного сердца. В отделении было безлюдно. Я подошла к окошку, заказала официальную, заверенную печатью выписку по своему накопительному счёту за последний год.
Консультант, милая девушка, удивлённо подняла бровь, но молча выполнила просьбу. Пока принтер жужжал, выдавая листы, я чувствовала, как крепнет во мне та самая стена, о которой говорила Катя.
С пачкой бумаг в сумке я вышла на улицу и остановилась, глядя на серое небо. Что дальше? Вернуться домой, к тягостному молчанию? Ждать звонка Тамары Ивановны? Нет. Ожидание — это слабость. Ожидание отдавало инициативу в её руки. Нужно было наносить визит на её территорию. Пока я не остыла, пока гнев и обида не сменились усталой апатией.
Квартира свекрови находилась в старом кирпичном доме на соседней улице. Я шла туда, повторяя про себя, как мантру: «Стена. Ты — стена. Статья 34. Статья 1102. Никаких эмоций. Только факты».
Я позвонила. Из-за двери донёсся лай той самой подобранной кошки — мелкий, недовольный. Потом шаги.
— Кто там? — голос Тамары Ивановны прозвучал раздражённо.
— Это Алина.
Наступила пауза. Я слышала, как щёлкает замочная скважина. Дверь открылась нешироко, её лицо появилось в щели. На ней был домашний халат, на голове — бигуди. Она явно не ждала гостей.
— Ты? Чего пришла? Деньги принесла?
— Нет. Мне нужно с вами поговорить.
— В такое время? Я не одета.
Она хотела захлопнуть дверь, но я неосознанно выставила вперёд ногу, блокируя её. Жест был грубым, но эффективным.
— Это займёт пять минут. Или мы поговорим здесь, на лестничной клетке. Как вам удобно.
Она смерила меня взглядом, полным неприязни и любопытства, затем, фыркнув, отступила, позволяя войти.
В квартире пахло кошачьим кормом, лавандовым освежителем и старыми вещами. Всё было чистенько, вылизано, но обстановка давила совковым уютом: кружевные салфеточки, хрустальные безделушки, ковёр на стене. Она прошла в гостиную, не предлагая разуться или сесть.
— Ну, говори. Что там ещё у тебя? — она устроилась в кресле, демонстративно поправляя халат.
Я осталась стоять посреди комнаты. Мне нужно было физическое преимущество роста.
— Я пришла, чтобы прояснить ситуацию окончательно, чтобы не было недопонимания, — начала я тем ровным, деловым тоном, который репетировала по дороге. — Деньги, которые вы просите, не будут вам переданы. Ни сегодня, ни завтра, ни в каком другом виде.
Её брови поползли вверх. На лице застыла маска презрительного изумления.
— Ой, как интересно. И это решение чьё? Твоё единоличное? А что сынок мой говорит?
— Это наше с Максимом общее решение, основанное на законодательстве Российской Федерации, — я не стала врать, но сформулировала так, будто это была правда. — Эти средства являются нашей совместной супружеской собственностью. Они лежат на моём счёте, что подтверждается выпиской из банка.
Я достала из сумки пачку бумаг, но даже не стала её разворачивать. Это был просто театральный жест.
— С юридической точки зрения у вас нет на эти деньги ни малейших прав. Ваше требование не имеет под собой никаких оснований. Поэтому разговор на эту тему считаю закрытым.
Она медленно поднялась с кресла. Её глаза сузились до щелочек.
— Ты что, угрожаешь мне, девчонка? Законом? В моей-то квартире?
— Я не угрожаю. Я информирую. Чтобы в будущем не возникало подобных недоразумений. Ваши потребности в тёплой одежде — это ваша зона ответственности. Наши с мужем финансы — наша.
— Ты наглая стерва, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово впилось в кожу, как игла. — Ты влезла в нашу семью, обобрала моего сына, и теперь ещё и законы мне цитируешь? Да я тебя...
— Вы меня что? — я перебила её, сделав шаг вперёд. Сердце колотилось, но голос не дрогнул. — Выведете на чистую воду? Пожалуйста. Вот мои доказательства. Вот телефон моего адвоката. Можете обращаться. Но прежде чем что-то предпринять, вспомните: суд будет на стороне того, чьи права на собственность подтверждены документально. А не на стороне того, кто громче кричит о долге.
Она замерла. Я впервые видела её в состоянии, близком к растерянности. Её тактика — давление, истерика, манипуляции здоровьем — разбивалась о каменную, безэмоциональную формулировку закона. Она была грозной в семейных склоках, но беспомощной перед лицом бюрократии.
— Он... Максим согласен с этой...
этой ахинеей? — в её голосе впервые прозвучала неуверенность.
— Максим — мой законный супруг. И он понимает последствия незаконного присвоения совместных средств. Понимаете и вы.
Я сделала паузу, давая словам просочиться в её сознание.
— Отношения можно строить на уважении и взаимопомощи. Но не на шантаже и финансовых требованиях. Я готова к нормальным, человеческим отношениям. Но на этих условиях. Сейчас выбор за вами.
Я видела, как по её лицу пробежала судорога злости. Она ненавидела меня в этот момент лютой, беспомощной ненавистью. Но её руки, сжатые в кулаки, дрожали. Не от гнева, а от осознания поражения.
— Вон, — прошипела она. — Вон из моего дома.
— С удовольствием, — я кивнула. — И на будущее: визиты к нам без предупреждения я буду считать вторжением в частную жизнь. Дверь открывать не станем.
Я развернулась и пошла к выходу. Спину чувствовала кожей, ожидая, что в неё полетит что-нибудь тяжёлое. Но позади стояла только гробовая тишина, нарушаемая учащённым, хриплым дыханием.
Я вышла на лестничную клетку, и дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что с потолка посыпалась пыль. Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри всё дрожало от выброса адреналина. Колени подкашивались.
Но на губах у меня дрожал невольный, едва уловимый изгиб. Не улыбка. Скорее, гримаса крайнего напряжения. Я сделала это. Я сказала. Я встала на пути урагана и не отступила ни на шаг.
Дрожь в руках постепенно утихла. Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был сладок, как глоток свободы.
В кармане зазвенел телефон. Я посмотрела на экран. «Максим». Он проснулся. И, судя по времени, уже успел поговорить со своей матерью. Первый раунд закончился. Сейчас начнётся второй. И он будет сложнее, потому что битва перемещалась на территорию, где законы бессильны, — в нашу с ним постель, в наше общее пространство, в те тонкие нити доверия, что ещё оставались между нами.
Я сбросила звонок и пошла домой. Медленно, давая себе время собраться с силами для новой битвы.
Я шла домой, и телефон не умолкал. После третьего сброшенного звонка Максим перешёл на сообщения. Они приходили одно за другим, короткие, как телеграммы.
«Где ты?»
«Ты была у мамы?»
«Она в истерике. Звони, срочно.»
«Алина, это уже слишком.»
«Слишком». Интересное слово. Слишком — это когда твоя мать требует все твои сбережения. А когда ты защищаешь эти сбережения — это «слишком». Логика, достойная её сына.
Я не отвечала. Мне нужно было это молчание, эта пауза между раундами, чтобы вдохнуть, чтобы нервы, натянутые как струны, хоть немного ослабли. Я зашла в ближайший кофейный киоск, взяла двойной капучино и, присев на холодную лавочку у подъезда, смотрела, как пар поднимается над картонным стаканчиком. Мне не хотелось идти внутрь. Там, в квартире, уже витал призрак большого скандала, и я инстинктивно оттягивала момент столкновения.
Наконец, допив кофе, я поднялась. В лифте зеркало показало мне бледное лицо с тёмными кругами под глазами, но с твёрдым, собранным взглядом. Я была готова.
В прихожей пахло жареным луком. Максим готовил. Это был его способ заглаживать вину — накормить. Я повесила куртку, сняла обувь и прошла на кухню. Он стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. Спина его была напряжённой, неестественно прямой.
— Привет, — сказала я нейтрально.
Он обернулся. Его лицо было уставшим, осунувшимся за несколько часов.
— Ты где была? Почему не брала трубку?
— Ходила по делам. Телефон был в сумке, не слышала.
Ложь была прозрачной, но я не собиралась оправдываться.
— По делам, — он повторил, отставив сковороду в сторону. Его голос дрогнул. — К этим «делам» случайно не относится визит к моей матери, после которого у неё давление под двести и я уже вызвал ей «скорую»?
В груди что-то ёкнуло. Испуг? Или раздражение от этой вечной, дешёвой театральности? Я сделала шаг к столу, оперлась на спинку стула.
— Я пришла к ней, чтобы расставить все точки над i. Чтобы не было разночтений. Я говорила спокойно и чётко. Если у неё поднялось давление, то только от осознания, что её план не сработал. А не от моих слов.
— Ты нахамила ей! Ты выставила её воровкой! В её-то годы!
— Я процитировала закон, Максим. Закон не бывает хамским. Он бывает либо нарушенным, либо соблюдённым. Я ничего не выдумывала. Я сказала, что деньги — наши, и мы их не отдадим. Всё.
Он зажмурился, провёл руками по лицу.
— Боже, Алина... Ты не понимаешь. Сейчас по всем родственникам пойдёт волна. Ты знаешь, какая у неё артиллерия?
Как будто в ответ его словам, зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Я посмотрела на Максима, потом поднесла трубку к уху.
— Алло?
— Алина? Это тётя Люда, Максима тётя. — Голос был сладким, сиропным, с фальшивыми нотками участия. — Дорогая, что же у вас там происходит? Только что говорила с Тамарой, она рыдает, в себя прийти не может. Говорит, невестка на неё с кулаками набросилась, деньги все присвоила. Да ты успокой её, родная! Она же мать! Она же жизнь за сына отдала! Неужели шуба для вас дороже семейного мира?
Я слушала, и во рту появлялся привкус меди. «С кулаками набросилась». Артиллерия, говорил он? Это была тяжёлая кавалерия лжи и манипуляций.
— Тётя Люда, — сказала я холодно. — Во-первых, никто ни на кого не бросался. Была беседа. Во-вторых, деньги не присвоены, они лежат на своём месте. И предназначены они на свадьбу, а не на шубу. В-третьих, семейный мир строится на уважении, а не на шантаже. Всего доброго.
Я положила трубку. Максим смотрел на меня, и в его глазах читался ужас.
— Зачем ты так? Она же просто переживает...
— Она не переживает. Она выполняет заказ. Твоя мать запустила механизм. И сейчас он будет работать на полную мощность.
И он заработал. В течение следующего часа раздалось ещё три звонка. От двоюродного брата Максима («Мужик, ты чего бабу доводишь? Отдай бабки и не парься!»). От старой подруги свекрови («Детка, я тебе как мать могу сказать: не губи семью из-за гордыни!»). И, наконец, от самого пугающего звонка — от сестры Тамары Ивановны, тёти Валентины, женщины с голосом, как наждачная бумага, которая тут же перешла на крик, обвиняя меня в чёрной неблагодарности и желании «оставить старуху на улице».
Я сбрасывала звонки, отправляла номера в чёрный список. Но ощущение было такое, будто на тебя медленно наползает грязная, липкая волна. Каждое обвинение, каждая ложь оседали на коже тонкой, противной плёнкой.
Максим в это время метался по квартире. Он то пытался дозвониться матери (та не брала трубку, что было частью спектакля), то смотрел на меня умоляющим взглядом.
— Ты видишь? Ты видишь, что ты натворила? — спросил он, когда я после очередного звонка в ярости швырнула телефон на диван.
— Я? — я обернулась к нему. — Это я натворила? Я попыталась защитить то, что принадлежит нам? Или, может быть, это ты натворил, когда не смог сказать «нет» с самого начала? Когда позволил ей думать, что может распоряжаться нашей жизнью? Это твоё молчание привело нас сюда!
Он не нашёлся что ответить. Он сел за стол и опустил голову на руки. В этот момент он выглядел не мужем, не защитником, а загнанным, испуганным мальчишкой.
— Что нам делать? — прошептал он.
— «Нам»? — я горько усмехнулась. — Ничего. Сидеть в осаде. Ждать, пока они устанут. Или...
— Или что?
— Или ты наконец сделаешь выбор. Публично. Позвонишь всем этим тётям и дядям и скажешь, что это твоё совместное со мной решение. Что деньги остаются в семье. Что твоя мать не умирает с голоду и вопрос шубы — её личная проблема. Скажешь, что наши финансовые отношения их не касаются.
Он поднял на меня глаза. В них был животный страх.
— Я не могу... Они же...
— Они «же» что? Перестанут с тобой общаться? Назовут подкаблучником? Максим, они уже называют тебя тряпкой, которая не может управлять женой! Ты сейчас в любом случае плохой. Решай, плохой для кого — для них или для меня.
Он снова замолчал. И этот молчаливый ответ был страшнее всех звонков, вместе взятых. Он предпочитал оставаться жертвой, страдальцем между двух огней, лишь бы не брать на себя ответственность и не делать трудный выбор.
На кухне запахло горелым. Он забыл про сковороду. Я молча подошла к плите, выключила конфорку. Еда была испорчена. Как и этот вечер.
Как, возможно, и очень многое в нашей общей жизни.
Я вышла из кухни, оставив его сидеть за столом в позе сломленного человека. В спальне я взяла подушку и одеяло и отнесла их в гостиную. Потом вернулась и закрыла дверь в спальню. На этот раз изнутри.
Больше звонков не было. Наступила тишина. Но это была тишина перед бурей, тишина опустевшего поля боя, где противник просто сменил тактику. Бойкот объявлен. Осада началась. И теперь вопрос был в том, кто первым не выдержит напряжения — стены нашей квартиры или стены нашего брака.
Следующие два дня прошли в тягостной тишине, нарушаемой лишь бытовыми звуками: скрипом двери, когда Максим уходил на работу; гулом холодильника; настойчивым тиканьем часов в гостиной, где я теперь спала на раскладном диване. Мы существовали в одном пространстве, как два призрака, старательно избегающие столкновения. Общались односложно, только по необходимости.
— Заплатил за интернет.
— Спасибо.
— В магазин зайду. Нужно что-то?
— Молоко.
И всё. Между нами выросла ледяная стена, и я не видела в его глазах ни желания, ни сил её разрушать. Он был подавлен, ходил ссутулившись, и я понимала, что давление на него не ослабевало. Его телефон тихо вибрировал в кармане, и по тому, как он морщился, глядя на экран, было ясно — родственная артиллерия била без перерыва. Он ничего не рассказывал, и я не спрашивала. Мне было горько и одиноко.
На третий день, ближе к вечеру, когда я пыталась сосредоточиться на отчёте для работы, но вместо цифр видела лишь обидные сообщения от тёти Люды, раздался звонок. Не на моём телефоне, а на стационарном домашнем аппарате, который пылился на тумбочке в прихожей. Им пользовался только Максим для звонков в службы доставки.
Я слышала, как он вышел из спальни, поднял трубку.
— Алло?
Пауза. Потом его голос, удивлённый и настороженный:
— Пап? Ты?... Да, дома... Что случилось?
Отец. Владимир Сергеевич. Он жил в другом городе, женился во второй раз, общался с сыном раз в пару месяцев по видеосвязи, в основном на нейтральные темы: машина, футбол, погода. Его звонок на домашний телефон в неурочный час был событием из ряда вон.
Я прислушалась, не вставая с места. Голос Максима стал тише, он отошёл в дальний угол прихожей, но в тишине квартиры слова доносились отрывками.
— Нет... не совсем так... Она просто... мама просила...
Ещё пауза, более долгая. Потом:
— Пап, ты не понимаешь... у неё здоровье...
И снова молчание. И на этот раз, когда Максим заговорил, в его голосе не было прежней обречённости. В нём прозвучало что-то другое — растерянность, даже досада.
— Да я знаю! Знаю, что две шубы! Но она говорит...
И снова тишина. Потом коротко:
— Понял. Ладно. Давай.
Раздались короткие гудки. Он долго не выходил из прихожей. Я сидела, затаив дыхание, пытаясь понять, что этот звонок мог значить.
Наконец, шаги. Он появился в дверях гостиной. Стоял, смотрел на меня, и выражение его лица было странным — будто его только что окатили ледяной водой, и он не мог прийти в себя.
— Это был отец, — сказал он наконец.
— Я поняла. Всё в порядке?
— Не знаю, — он честно развёл руками. — Он... он спросил про деньги. Про шубу.
У меня внутри всё сжалось. Неужели и он сейчас присоединится к хору обвинителей? Ещё один голос в пользу «отдай всё матери»?
— И что он сказал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Максим медленно вошёл в комнату, опустился в кресло напротив. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство, как будто заново прокручивал разговор в голове.
— Он сказал... Он сказал: «Сын, слушай сюда. И слушай внимательно. Твоя мать — моя бывшая жена, и я с ней прожил двадцать лет. Я её аппетиты знаю лучше тебя. Если уступишь в этом раз — сожрёт с потрохами. Третий шубы у неё что ли, лечебная?»
Он произнёс эти слова почти дословно, и в его голосе звучало невероятное изумление. Я тоже замерла. В голове не укладывалось.
— Он... он так и сказал? «Сожрёт с потрохами»?
— Да. И ещё сказал... — Максим сглотнул, — сказал, что она всегда так делала. Что если дать ей палец, она откусит руку по локоть. Что её «здоровье» всегда резко ухудшается, когда ей что-то нужно.
И что самый глупый поступок в моей жизни — это позволить ей лезть в мою семью и кошелек.
В комнате повисла тишина, но на этот раз она была другой. Она была наполнена не гневом и обидой, а ошеломляющим, невероятным облегчением. Кто-то ещё видел это! Кто-то ещё, и не кто-нибудь, а человек, который знал Тамару Ивановну дольше и, возможно, лучше всех, подтверждал мою правоту. Я была не сумасшедшей, не жадной стервой. Я была просто первой, кто посмел назвать вещи своими именами и выставить против её манипуляций не эмоции, а закон и здравый смысл.
— И что ты ответил? — спросила я тихо.
— Я... я ничего не ответил. Я слушал. Он говорил, а я слушал. Потом он сказал: «А твоя жена, Алина, молодец. Стойкая. Такую не каждый день встретишь. Её слушай. А матери своей скажи, что я звонил и сказал, чтобы она завязала с этим цирком. Или я сам ей позвоню и напомню, как она в девяносто пятом году всю мою премию на норковую палантир потратила, хотя договаривались на холодильник». И бросил трубку.
Максим наконец поднял на меня взгляд. В его глазах была каша из чувств: стыд, осознание, остатки прежней растерянности и робкая, неуверенная надежда.
— Я... я не знал, что он так... что он это всё помнит и так считает.
— Ты никогда не спрашивал, — заметила я, но уже без прежней горечи. — Ты видел её одну сторону — мать-страдалицу. Он видел другую — жену-потребителя. И, видимо, заплатил за это знание слишком высокую цену.
Он кивнул, снова уставившись в пол. Потом поднялся и начал медленно ходить по комнате.
— Получается, я... я всё это время был слепым? Или просто... не хотел видеть?
— Ты хотел верить в ту картину мира, которую она тебе создала. В этом нет твоей вины. Твоя вина начинается там, где ты, видя, что эта картина причиняет боль мне, предпочёл закрыть глаза и дальше.
Он остановился, повернулся ко мне. Его лицо было искажено страданием.
— Аля, я... прости. Я действительно был тряпкой. Я боялся. Боялся её истерик, боялся осуждения родни, боялся чувства вины... И совсем не боялся потерять тебя. Потому что думал, что ты никуда не денешься. Что ты всегда будешь здесь. Это было ужасно эгоистично и глупо.
В его словах впервые за все эти дни прозвучала искренность, не прикрытая оправданиями. Это был не «прости, но...». Это было просто «прости».
Я не сказала «всё в порядке». Потому что это было бы неправдой. Всё было не в порядке. Доверие было подорвано. Рана была глубока.
— Что будем делать теперь? — спросила я вместо ответа на его извинение.
— Я... — он твёрдо выпрямил плечи. — Я позвоню маме. Сегодня. И скажу ей, что разговор окончен. Что деньги наши, и точка. И что... и что если она не прекратит натравливать на нас родственников, мы будем вынуждены ограничить общение.
Это была не победа. Это было только начало долгой и мучительной работы. Одна фраза отца не могла в одночасье переломить тридцать лет программирования. Но это был первый, самый трудный шаг. Шаг в мою сторону.
— А что насчёт... нас? — я не удержалась и спросила.
Он подошёл ближе, но не стал пытаться обнять или прикоснуться.
— Я не прошу прощения за одну ночь. Я его не заслужил. Но я прошу шанса. Шанса всё исправить. Научиться быть мужем, а не сыном. Научиться защищать тебя, а не прятаться за твоей спиной. Если... если ты ещё готова меня учить.
Я посмотрела на него — на этого растерянного, сломленного, но наконец-то прозревшего мужчину. И впервые за долгое время почувствовала не жалость и не злость, а усталую, осторожную нежность.
— Учиться никогда не поздно, — сказала я тихо. — Но уроки будут жёсткими. И домашние задания — тоже.
На его губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
— Я готов.
Он повернулся и пошёл в спальню, наверное, чтобы набрать номер матери. Его походка была уже не такой сломленной. В ней появилась решимость, пусть и хрупкая, пусть и выстраданная.
Я осталась в гостиной, глядя на закрытую дверь. Союзник пришёл с самой неожиданной стороны. И принёс с собой не просто поддержку, а оружие гораздо более мощное, чем статьи Гражданского кодекса — он принёс правду. Правду, которую его сын наконец оказался готов услышать.
Теперь всё зависело от того, хватит ли у этого сына мужества не просто её услышать, но и действовать в соответствии с ней. Время покажет.
Звонок в спальне длился недолго. Сначала я слышала глухой рокот голоса Максима, ровный, без прежних заискивающих ноток. Потом — резкое повышение тона, очевидно, со стороны Тамары Ивановны, потому что его ответ стал громче, отрывистее. Я не вслушивалась в слова. Мне было достаточно того, что я не слышала в его интонациях предательства. Он держал удар.
Разговор оборвался внезапно. Через минуту он вышел. Лицо было бледным, но спокойным.
— Всё. Сказал. Она назвала меня предателем, сказала, что мой отец меня настраивает, и что она нас больше знать не хочет. Повесила трубку.
— Жаль, — сказала я искренне. Не из-за неё, а из-за него. Я знала, какую боль причиняет разрыв, даже необходимый.
— Да, — он кивнул и сел рядом со мной на диван, но не касаясь. — Жаль. Но... стало легче. Как будто гирю с души сбросил.
На этом война не закончилась. Она просто перешла в холодную фазу. На следующий день пришло сообщение от тёти Люды, полное пафоса и трагедии: «Как вы могли так поступить с родной матерью! Она не ест, не пьёт, вся в слёзах! Вы оба теперь для нас чужие!». Мы не стали отвечать. Потом пришло голосовое от тёти Валентины, где она, захлёбываясь, пророчила нам скорый развод и финансовый крах. Его мы просто удалили.
Самое удивительное — звонков от самого Максима почти не было. Отец, видимо, провёл на том конце какую-то свою работу, потому что артиллерия стихла так же внезапно, как и началась. Оставалось лишь тягостное, гробовое молчание со стороны его родни. Это была их форма бойкота. И это было... прекрасно.
Прошла неделя. Мы существовали осторожно, как два выздоравливающих после тяжёлой болезни. Спали пока отдельно — я в гостиной, он в спальне. Но вечерами стали чаще сидеть вместе за ужином, который готовили по очереди. Разговаривали о работе, о новостях, иногда — осторожно — о будущем. О Греции больше не вспоминали. Слишком свежи были раны.
Однажды вечером, когда мы мыли посуду — он мыл, я вытирала, — он вдруг сказал, не глядя на меня:
— Я съездил к финансовому консультанту в банк. Тот предложил неплохой вариант вложения. Не все деньги, конечно. Часть. Чтобы они не просто лежали. А на остальное... может, всё-таки купим тебе то платье? Помнишь, которое ты в бутике примерила и так расстроилась из-за цены?
Я остановилась с полотенцем в руке.
— Платье стоило как пол-шубы твоей мамы.
— Не имеет значения, — он повернулся, и в его глазах я увидела то, чего не видела очень долго — твёрдость и желание делать меня счастливой. — Оно предназначалось тебе. А не для манипуляций. И мы можем себе это позволить. Если ты ещё... если ты ещё хочешь его.
Я хотела. Но не платье. Я хотела вернуть то чувство, когда мы были командой. Когда «мы» значило больше, чем «я» или «она». И в этот момент я поняла, что шанс на это всё ещё есть.
— Давай лучше отложим ещё немного, — сказала я. — И купим не платье. А билеты. Ту самую Грецию. Туда, где море и белые домики. Просто на неделю позже, чем планировали. Чтобы всё утряслось.
Он смотрел на меня, и в его глазах выступила влага. Он быстро моргнул, кивнул.
— Хорошо. Греция. Обязательно.
Ещё через неделю, в субботу утром, раздался звонок в дверь. Мы переглянулись. Это не была почта — курьеры предупреждали. Максим подошёл к глазку, помрачнел.
— Мама.
У меня внутри всё похолодело. Но я взяла себя в руки. Мы договорились о новых правилах. Пора было их применять.
Максим открыл дверь, но не шире, чем на цепочку.
— Мама. Мы не ждали тебя.
— Что значит, не ждали? — её голос прозвучал неестественно бодро, как будто ничего и не было. — Я мимо шла, пирог испекла, думаю, занесу. Пусти, сынок, я на минутку.
Она пыталась просунуть в щель руку с пластиковым контейнером. Максим не отстёгивал цепочку.
— Мама, у нас планы. И нам нужно было, чтобы ты предупредила о визите. Мы могли бы и не быть дома.
Наступила пауза. Я видела, как тень раздражения промелькнула на её лице, видимом в щель, но она быстро взяла себя в руки.
— Да брось ты эти церемонии! Я же мать! Пусти, мне ещё в поликлинику нужно.
— Тогда извини, но мы не можем тебя принять. Пирог, спасибо, но мы на диете. Позвони как-нибудь, договоримся о встрече.
И он, мягко, но неумолимо, начал закрывать дверь. Она попыталась упереться.
— Максим! Ты что, это серьёзно? Из-за *неё*?!
— Это из-за нас, мама. Из-за нашей семьи. Правила теперь такие. Позвони. Пока.
Дверь закрылась. Снаружи несколько секунд царила тишина, потом мы услышали отчётливое, злое фырканье и удаляющиеся быстрые шаги.
Максим прислонился лбом к двери. Я подошла и положила руку ему на плечо.
— Всё нормально?
— Нет, — честно ответил он. — Это было ужасно. Но... необходимо. Да?
— Необходимо, — подтвердила я. — И ты был великолепен.
Он повернулся и наконец обнял меня. Не как раньше, по привычке, а крепко, ища опоры и сам становясь опорой. Мы стояли так в тишине прихожей, и это был первый по-настоящему мирный момент за последний месяц.
Прошёл ещё месяц. Деньги так и остались на счёте, пополненные очередной моей премией. Мы заказали те самые билеты и забронировали бунгало. Вылет — через три недели.
Отношения со свекровью не восстановились. Она не звонила. Максим позвонил ей сам раз, справился о здоровье. Ответ был холодным и формальным: «Жива-здорова, не беспокойся». Он положил трубку с грустью, но без прежней мучительной вины. Он принял этот разрыв как плату за наше спокойствие.
В один из вечеров, когда мы уже упаковывали чемоданы, он сказал:
— Прости, что не защитил тебя сразу. Я был слепым и трусливым. И благодарю, что ты не сдалась. Что ты боролась за нас, даже когда я уже почти сдался.
Я посмотрела на него, на этого человека, который наконец-то начал продираться сквозь чащу материнских манипуляций к своему собственному я.
— Главное — что ты понял, — сказала я. — А защитить ты меня ещё успеешь. Много раз. Впереди вся жизнь.
Он улыбнулся. Настоящей, невымученной улыбкой.
— Значит, я ещё на probation? На испытательном сроке?
— Пожизненно, — кивнула я, тоже улыбаясь. — Как и я у тебя.
Мы допаковали вещи. На столе, рядом с паспортами, лежали распечатанные билеты. Не на ту самую дату, не с той самой беззаботной радостью, как когда-то. Но они были. Наши. Выстраданные. Отстоянные в бою, который мы, в конце концов, выиграли не друг против друга, а вместе — против того, что пыталось нас разрушить.
Это была не сказка со счастливым концом, где все мирятся и прощают. Это была жизнь. С царапинами, со шрамами, с установленными границами и высокой, но справедливой ценой за личное пространство и уважение. Но это была наша жизнь. И теперь, глядя на эти билеты, я верила, что в ней будет место и греческому солнцу, и тёплому морю, и тишине, в которую больше не ворвется наглый, требовательный голок, отнимающий мечты. Мы заплатили за эту тишину. И она того стоила.