Мы живём в эпоху, когда любое чувство спешат обернуть в термин. Едва человек успевает нахмуриться, как уже слышит про тревожность. Стоит кому-то замолчать, и это тут же назовут пассивной агрессией. Даже усталость перестала быть просто усталостью, она превращается в целый симптомокомплекс, достойный обсуждения на кухне, в переписке или в сторис.
Кажется, что слова дают нам власть над собой, однако часто они становятся ловушкой. Переживание ещё не успело оформиться, а его уже упаковали в схему, и от этого оно перестало быть твоим. В какой-то момент грусть перестаёт колоть изнутри, потому что её вовремя окрестили, сделали безопасной и стерильной. Но вместе с болью исчезает и возможность понять, о чём эта грусть говорит, к чему ведёт и что в ней твоё собственное.
Терапевтический язык задумывался как путь к подлинности, а стал удобной ширмой, за которой прячется от подлинности сам человек. Сначала нам запрещали плакать, учили улыбаться, несмотря на желание кричать. Теперь нас учат раскладывать каждое чувство по полочкам, приклеивать ярлык и демонстрировать, насколько грамотно мы всё проанализировали. В обоих случаях живая ткань внутреннего остаётся за дверью.
Ирония в том, что мы научились свободно оперировать категориями из учебников, а вот собственными чувствами распоряжаемся с трудом. Мы легко можем назвать человека нарциссом, но путаемся, когда нужно сказать ему: «я на тебя сержусь». Мы подробно разбираем внутреннего критика, а живого голоса внутри продолжаем сторониться.
Слов становится всё больше, опыт всё беднее. Жизнь начинает прятаться за лексику, как будто у неё самой нет права на непосредственность. В этом есть что-то комичное и печальное одновременно: мы вроде как всё время говорим о близости, а по факту всё дальше от неё.
Может быть, настоящая отвага сегодня – позволить себе звучать старомодно и просто. Сказать «я скучаю» без всяких уточнений про тревожную привязанность, признаться «я боюсь» без схемы про триггеры и травматический след. Слов меньше, жизни больше.
