Отец умер в январе. Инфаркт. Скорая не успела.
Мне позвонили в два ночи. Мама. Голос ровный, будто читала список продуктов. Я не сразу понял. Переспросил. Она повторила теми же словами. И только тогда до меня дошло.
Я не успел попрощаться. Накануне собирался заехать, но задержался на работе. Потом подумал — завтра. Завтра обязательно. Завтра не наступило.
Похороны прошли на третий день. Мороз стоял такой, что земля не поддавалась. Мужики с лопатами матерились сквозь зубы. Мама держалась за мою руку и молчала. Лена стояла чуть позади, не лезла, просто была рядом.
Отца опустили в яму. Глухой звук. Комья мёрзлой земли застучали по крышке.
Я смотрел на оградку — железную, простую — и не мог поверить. Шестьдесят один год. Водитель-дальнобойщик. Всю жизнь за рулём. Ни одной аварии. И вот так.
Вечером после поминок я сидел на кухне. Лена ушла спать, я сказал — скоро приду. Не пришёл.
Смотрел на отцовскую кружку на полке. Синяя, с трещиной на ручке. Он пил из неё чай каждый раз, когда приезжал. Мама хотела выбросить — старая, щербатая. Отец не давал. Говорил — привык.
Я достал телефон. Открыл контакт. «Папа». Фотография — он на даче, в клетчатой рубашке, щурится от солнца. Снимок трёхлетней давности.
Палец завис над кнопкой вызова. Не нажал. Вместо этого нажал на микрофон.
И начал говорить.
— Пап. Это я. Максим.
Голос охрип. Слова путались, цеплялись друг за друга.
— Не знаю, зачем я это делаю. Наверное, просто... Просто надо.
Пауза. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку.
— Ты умер. А я не успел. Хотел приехать, но... Знаешь, как это бывает. Работа. Дела. Думал — потом. Потом успею.
Я замолчал. Потом добавил:
— Не успел.
Отправил. Тридцать две секунды.
Номер не отключили. Я проверял. Гудки шли, потом автоответчик. Стандартный, операторский. Никто не брал трубку.
Я не звонил. Только отправлял голосовые.
Сначала редко. Раз в неделю. Потом чаще.
Это стало чем-то вроде ритуала. Вечером, когда Лена засыпала, я выходил на балкон. Садился на старый стул — он скрипел, но держал. Рядом пепельница. Отцовская. Я не курю, но выбросить не смог.
И говорил.
***
Февраль.
— Пап, на работе завал. Помнишь, я рассказывал про тот проект? Мост через реку. Так вот, сроки сдвинули. Теперь к маю надо закончить. Начальник нервничает, мы нервничаем. Обычное дело.
Пауза.
— Ты бы сказал — работа не волк. Всегда так говорил. А я всё равно нервничаю.
— Пап, мама звонила. Спрашивала, как я. Я сказал — нормально. Она не поверила. Мамы всегда знают. Ты тоже знал, просто не говорил.
— Сегодня видел твою фуру. Ну, не твою. Такую же. Синяя кабина, белый тент. Ехала по кольцевой. Я даже притормозил. Глупо, да?
***
Март.
— Пап. У Кати родился сын. Твой внук. Назвали Серёжей. В честь тебя. Она плакала, когда сказала. И я... тоже.
Голос сорвался. Я замолчал на несколько секунд.
— Ты бы его любил. Я знаю.
Я отправлял сообщения из разных мест. Из машины, с работы, из парка. Иногда короткие — полминуты. Иногда длинные — по пять минут.
Лена знала. Не спрашивала, но знала. Однажды ночью я вернулся с балкона, а она не спала. Лежала, смотрела в потолок.
— Ты с ним разговариваешь? — спросила тихо.
Я кивнул.
Она повернулась, обняла меня. Ничего не сказала. Просто обняла.
***
Апрель.
— Пап, меня повысили. Теперь я ведущий инженер. Зарплата больше, ответственности больше. Вроде хорошо. Но я сижу тут, на парковке у офиса, и не знаю, кому позвонить.
Пауза.
— Маме позвоню. Она обрадуется. Но это не то. Я хотел услышать твоё «молодец». Ты редко говорил, но когда говорил — я верил.
Горло сжалось. Я замолчал на полуслове, потом продолжил:
— Молодец, сын. Вот что ты бы сказал. Наверное.
***
Май.
— Пап, мы с Леной поругались. Из-за ерунды. Она хочет на море летом, а я не могу — проект. Она сказала, что я всегда выбираю работу. Я сказал, что она не понимает. Потом хлопнул дверью. Как дурак.
Я сидел в парке на скамейке. Вокруг люди гуляли, дети бегали. Солнце, тепло. А у меня внутри — холод.
— Ты бы знал, что сказать. Ты с мамой сорок лет прожил. Ссорились же? Как вы это решали?
Пауза.
— Ты бы сказал — иди и извинись. Даже если прав. Особенно если прав. Ты так говорил дяде Коле, когда он с тётей Валей ругался. Я помню.
Вечером я купил цветы. Лена не спросила за что. Просто улыбнулась.
***
Июнь.
Двадцать третье. День рождения отца. Ему исполнилось бы шестьдесят два.
Я вышел на балкон раньше обычного. Солнце ещё не село. Внизу, на детской площадке, мальчишки гоняли мяч. Крики, смех.
— С днём рождения, пап.
Голос дрогнул.
— Мама испекла пирог. Твой любимый, с яблоками. Сидели втроём — она, я, Лена. Поставили твою фотографию на стол. Мама плакала. Потом смеялась, вспоминала, как ты однажды перепутал соль с сахаром и засолил компот. Помнишь?
Я улыбнулся.
— Шестьдесят два. Мало. Очень мало, пап.
Я не считал сообщения. Может, сорок. Может, пятьдесят. Они уходили в пустоту — я это понимал. Номер был мёртвым, как и тот, кому он принадлежал.
Но мне становилось легче. Ненамного. На чуть-чуть. Этого хватало.
***
Июль.
Вторник. Обычный вечер.
Я пришёл с работы, поужинал, посмотрел новости. Лена ушла в душ. Я взял телефон — проверить почту.
И увидел уведомление.
Голосовое сообщение. От «Папы».
Пальцы онемели. Телефон чуть не выпал.
Я смотрел на экран и не мог пошевелиться. Там было написано: «Голосовое сообщение. 1:47».
Минута сорок семь. От мёртвого человека.
Я не нажимал на воспроизведение пять минут. Или десять. Не помню. Сидел на кухне, смотрел на экран.
В голове крутилось всё подряд. Может, ошибка. Сбой в системе. Какой-то глюк.
Или...
Нет. Глупость. Мёртвые не отправляют сообщения.
Но кто тогда?
Я нажал на сообщение.
Голос был незнакомый. Мужской, немолодой. Мягкий, с паузами между фразами.
— Здравствуйте. Меня зовут Виктор Семёнович. Вы меня не знаете. Я... я получил этот номер три месяца назад. Оператор выдал. Старый владелец, видимо, не пользовался.
Пауза. Шорох. Будто человек собирался с мыслями.
— Я слышал ваши сообщения. Все. С самого первого. Сначала думал — ошибка, кто-то перепутал номер. Хотел написать, объяснить. Но потом... потом я понял, кому вы пишете. И не смог.
Ещё пауза. Длиннее.
— Мне не следовало слушать. Это личное. Ваше. Но я слушал. Каждое сообщение. И мне есть что сказать. Если вы захотите услышать. Мой номер — этот. Позвоните. Или напишите. Как вам удобнее.
Сообщение закончилось.
Я сидел на полу, спиной к стене. Не помнил, как там оказался.
Лена вышла из душа, увидела меня.
— Что случилось?
Я молча протянул ей телефон.
Она послушала. Потом села рядом. Взяла за руку.
— И что ты будешь делать?
Я не знал.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок. Лена рядом, тёплая, дышит ровно. А я думал.
Какой-то чужой человек слушал мои сообщения отцу. Полгода. Слышал, как я плачу, как злюсь, как прошу совета у мёртвого. Слышал про повышение, про ссору с женой, про племянника.
Всё самое личное.
И не сказал.
Три месяца молчал. А потом — вот это.
Я злился. На себя — за то, что не подумал. На оператора — за то, что отдал номер. На этого Виктора — за то, что слушал.
А потом злость ушла. Осталась пустота. И вопрос: что он хотел сказать?
Утром я написал.
«Здравствуйте. Это Максим. Можем встретиться?»
Ответ пришёл через час.
«Можем. Сегодня? Есть парк у пруда на Северной. Там скамейка под липой. В пять?»
Я согласился.
Весь день я не мог сосредоточиться. На работе чертежи плыли перед глазами. Коллеги что-то спрашивали — я отвечал невпопад.
В четыре отпросился. Сказал — дела личные. Никто не спорил.
Парк был тихий. Будний день, середина лета. Утки плавали в пруду, дорожка посыпана гравием, шуршит под ногами. Скамейку под липой я нашёл сразу.
На ней сидел мужчина. Седой, худощавый. Очки в тонкой оправе. Рубашка с коротким рукавом, светлые брюки. Руки сложены на коленях.
Он увидел меня. Встал.
— Максим?
Я кивнул.
— Виктор Семёнович. — Он протянул руку.
Я пожал. Ладонь сухая, тёплая. Пальцы длинные, как у пианиста.
Мы сели.
Несколько секунд молчали. Я не знал, с чего начать. Он тоже, видимо.
Потом он заговорил.
— Я должен извиниться. За то, что слушал. Это было неправильно. Некрасиво. Я понимаю.
— Почему не сказали сразу?
Он снял очки, протёр стёкла платком. Медленно, дольше нужного.
— Первое сообщение пришло в апреле. Я только получил номер. Услышал — и не понял. Думал, ошибка. Но вы не останавливались. И я... я не мог оборвать.
— Почему?
Он надел очки. Посмотрел на меня.
— У меня был сын. Андрей. Умер пять лет назад. Двадцать семь лет.
Я молчал.
— Автокатастрофа. На трассе. Он возвращался с дачи, заснул за рулём. Машина вылетела на встречку.
Голос ровный. Слишком ровный.
— После этого я долго не мог... Жена ушла. Не выдержала. Я остался один. Вышел на пенсию. Жил как-то.
Он замолчал. Потом продолжил:
— Ваши сообщения... Это было странно. Как будто Андрей говорит со мной. Через вас. Я знаю — глупо звучит. Но мне так казалось.
Мы сидели на скамейке, двое взрослых мужчин. Вокруг лето, солнце, утки. А между нами — двое мёртвых.
— Вы говорили отцу о работе, — продолжил Виктор. — О жене. О племяннике. О том, что не успели попрощаться. И я слушал. И думал — я тоже не успел. Андрей уехал утром, я спал. Даже не попрощались нормально. «Пока» — и всё.
Он помолчал.
— Вы спрашивали у отца совета. Про ссору с женой. Помните?
Я кивнул.
— Вы сказали — он бы велел извиниться. Даже если прав. Особенно если прав.
— Помню.
— Я услышал это и подумал — Андрей тоже так говорил. Точно так. Он с женой ругался перед той поездкой. Из-за ерунды. Она потом винила себя. До сих пор, наверное.
— Вы сказали — вам есть что сказать, — напомнил я.
— Да.
Он повернулся ко мне.
— Я слушал вас полгода. И понял одно. Вы разговариваете с мёртвым. Но на самом деле — с собой. Вы уже знаете ответы. На все вопросы. Вам не нужен был голос отца. Вам нужно было произнести свой.
Я молчал.
— Когда вы спрашивали — что бы он сказал — вы сами отвечали. «Молодец, сын». «Иди и извинись». «Работа не волк». Это были ваши слова. Но вы думали, что его.
Что-то сжалось внутри. Не больно. По-другому.
Он был прав. Я это знал. Знал с самого начала.
— Я не могу вернуть вам отца, — сказал Виктор. — Никто не может. Но я могу сказать то, что он не успел.
Он посмотрел мне в глаза.
— Молодец, сын. Ты справляешься. Он бы гордился.
Я не плакал. Почти. Глаза защипало, но я удержался. Не знаю, почему это было важно — удержаться. Но было.
— Спасибо, — сказал я. Голос хриплый.
— Не за что.
Мы просидели ещё час. Говорили. Виктор рассказывал про Андрея. Про то, каким он был в детстве. Про его первый велосипед. Про то, как он поступил в институт, как женился, как звонил каждое воскресенье.
Я слушал. И понимал — ему это нужно. Как мне нужны были те сообщения.
Потом я рассказывал про отца. Про его фуру, про рейсы, про то, как он возвращался и привозил игрушки из других городов. Про его молчание, которое было громче любых слов.
Два чужих человека на скамейке. Два сына, потерявших отцов. Один — буквально. Другой — в обратную сторону.
Когда солнце начало садиться, мы встали.
— Номер я сохранил, — сказал Виктор. — Не знал, что с ним делать. Теперь знаю.
— Что?
— Отдам оператору. Пусть достанется кому-нибудь другому. Может, ему тоже понадобится.
Он протянул руку.
— Удачи, Максим.
— И вам, Виктор Семёнович.
Домой я ехал молча. Радио не включал. Ароматизатор-ёлочка качался на зеркале. Царапина на руле — старая, ещё отцовская. Он помогал мне выбирать эту машину, торговался с продавцом. «Бери, — сказал тогда. — Хорошая. Послужит».
Послужит.
Вечером я вышел на балкон. Сел на скрипучий стул. Пепельница рядом — как всегда.
Достал телефон. Открыл контакт. «Папа». Фотография — он на даче, в клетчатой рубашке.
И записал последнее сообщение.
— Пап. Это Максим. Снова.
Пауза.
— Сегодня я встретился с человеком. Его зовут Виктор. Он получил твой номер. Слушал всё, что я говорил тебе. Полгода.
Я посмотрел на детскую площадку внизу. Пусто, вечер.
— Сначала я разозлился. Потом понял. Он потерял сына. Как я — тебя. И ему было нужно слушать. Как мне было нужно говорить.
Пауза.
— Он сказал мне то, что ты не успел. «Молодец, сын». Чужой человек. Но я поверил.
Глаза защипало. В этот раз я не сдерживался.
— Ты знаешь, пап, я всё это время говорил с тобой. А на самом деле — с собой. Искал ответы, которые уже знал. Просто боялся услышать.
Я помолчал.
— Теперь не боюсь.
— Это последнее сообщение. Номер скоро отключат. Да и не нужен он больше.
Я выдохнул. Плечи расслабились.
— Я справлюсь, пап. Правда справлюсь. У меня есть Лена. Есть работа. Есть мама, которой я буду звонить чаще. Есть племянник Серёжка, который вырастет и спросит про деда. И я расскажу.
Пауза.
— Расскажу, какой ты был. Немногословный. Надёжный. Как скала. Ты редко говорил, но когда говорил — каждое слово на вес золота.
Я улыбнулся.
— Ты бы засмеялся сейчас. Сказал бы — хватит разводить сырость. Давай, сын, живи. Работай. Люби жену. Не забывай мать.
— Я буду, пап. Обещаю.
Я посмотрел на небо. Темнело. Первые звёзды.
— Прощай. Не навсегда. До встречи. Когда-нибудь потом.
Я нажал «отправить».
Тридцать секунд тишины. Потом — гудок. Сообщение ушло.
Я закрыл контакт. Не удалил — рука не поднялась. Но больше не открывал.
Лена вышла на балкон. Накинула мне на плечи плед.
— Холодает.
— Угу.
Она села рядом, на край стула. Тесно, неудобно. Идеально.
— Всё хорошо?
Я посмотрел на неё. Веснушки на носу, тёплые глаза.
— Да. Теперь — да.
Она положила голову мне на плечо.
Мы сидели молча. Смотрели на звёзды.
Внизу, на площадке, кто-то забыл мяч. Он лежал у песочницы, красный, одинокий.
Завтра его заберут.
А пока — пусть лежит.
***
Этот рассказ я посвящаю всем, кто не успел попрощаться. Всем, кто хранит в телефонной книге номера, на которые больше нельзя позвонить.
Помните: наши близкие живут до тех пор, пока мы ведем с ними внутренний диалог. И они наверняка гордились бы вами, даже если не успели сказать это вслух. Обнимаю каждого, кому отозвалось.