🪶Он склонился к самому уху и прошипел:
— Слышь, чистюля, одно ведро на всех — и хватит. Иначе за электричество из своего кармана заплатишь. Поняла?
Мария, крепкая, румяная женщина, как две недели назад переехала из родного села в город. Школу, где она работала стряпухой и по совместительству буфетчицей, расформировали. Молодёжь всё чаще уезжала, село пустело, и оставались одни старики доживать свой век. «Мне так повезло, — делилась она по телефону с соседкой, тётей Зоей. — И комнату в общежитии сняла — светлую и тёплую, и соседи хорошие. Порядок и чистота, а на биржу труда пойду в понедельник».
Как и задумала, в понедельник Мария постучала в дверь с табличкой «Кадровая служба». За дверью послышалось: «Входите». Не прошло и минуты, как она уже сидела в ожидании, пока менеджер заполняла бумаги, а потом стала что-то искать в ноутбуке, щёлкая мышью. Принтер завибрировал и выдал листок с вакансиями. Специалист по занятости внимательно его изучила и обратилась к Марии:
— Есть неплохая вакансия: пансион для престарелых. Требуются сиделки и технические работники.
Она подчеркнула строку и протянула список.
— Пойдёте?
— Конечно, — не раздумывая, ответила Мария. — Я деревенская, работы не боюсь. И маму досматривала. До пенсии пять лет, стаж нужен. Да и с пожилыми у меня контакт получается.
— Ну и славно, — как бы поставив точку, сказала консультант.
Через три дня Марии подтвердили санитарную книжку, и на следующее утро к восьми она отправилась на новую работу. В холле пансионата было тесно и глухо: ковёр времён СССР, два потёртых кресла и диван из другого комплекта. Тишина — неуютная, воздух — спертый и какой-то неестественный.
Мария пошла по коридору. Навстречу вышел худенький старичок, одежда на нём свисала, будто не по плечу.
— Здравствуйте, — поздоровалась она.
В потухших глазах мужчины вспыхнула тихая искра.
— Здравствуйте, — почти неслышно ответил он.
— Подскажите, пожалуйста, где найти руководство?
Он неторопливо поднял сухую руку:
— Прямо и направо.
— Спасибо, — сказала Мария и прибавила шаг.
Через двадцать минут завхоз уже водил её по комнатам.
— Два этажа. На первом — ходячие… ну, или сидячие, — он улыбнулся звериной улыбкой, и Марии стало не по себе.
— А на втором?
Он запнулся:
— На втором — лежачие.
— Совсем? — спросила Мария.
— Наполовину… и совсем, — хмыкнул он. — Лежат, как болванки.
Марию передёрнуло.
— Принимай работу. Швабра, тряпки — в кладовке. Там же хлорка. Смотри: хлорку экономь. А остальное…
— Что остальное?
— Памперсы, пелёнки, туалетная бумага… — он почесал почти лысую голову. — Влажные салфетки, жидкое мыло — всё у меня, под замком. Будешь получать.
Мария молча кивнула.
— А сколько человек в пансионате?
— Человек двадцать, — будто между прочим бросил он.
— А нас — санитарок, техничек — сколько?
— Вас? Ты одна, — и снова оскалил прокуренные зубы.
Мария остановилась:
— Я одна — и двадцать человек?
— Да. И предупрежу: восемь лежачих на втором, не поднимаются, — он снова заржал: — как болванки.
Марию бросило в жар.
— Как же я справлюсь?
— Справишься. Другие как-то справлялись. Смена утренняя, делай. Ты когда соглашалась — о чём думала?
Отступать было некуда.
— С чего начинать?
— Помыть, подмыть, памперсы поменять. Сейчас выдам.
В кладовке он ловко отсчитал двадцать памперсов:
— На сутки. Не перекармливай, добавки не давай, особенно чая. Тряпки — подмывать, — он оторвал кусок от старого пододеяльника. — Вот таз, — пододвинул ногой отколотый эмалированный, — и кусок хозяйственного мыла.
— Это для чего? Стирать?
— Ты как будто впервые замужем, — презрительно глянул он. — Подмывать. И мыло — на две недели. Смотри, не растрать.
Мария пошла по коридору, заглядывая в комнаты. Старые железные кровати с проваленными панцирными сетками, скомканные матрасы, одеяла в когда-то белых пододеяльниках. На окнах — одна штора; если она закрыта с одной стороны, то с другой солнце беспощадно слепит. Старики просыпались: кто-то кашлял, кто-то ругался. Воздух пах мочой, старостью и плесневелым хлебом.
Она остановилась: «Взять себя в руки. С чего начать? С форточек — впустить воздух». Зайдя в первую комнату, сказала:
— Здравствуйте, меня зовут Мария, я ваша новая сиделка.
Старики заёрзали. Кто-то попросил воды, кто-то взмолился поменять соседу подгузник — невозможно рядом лежать.
— Простите, я одна. Сначала открою форточки, проветрим, — сказала Мария и дёрнула шпингалет. Окно не поддалось. Дёрнула ещё раз.
И вдруг тихий шёпот — тот самый мужчина из коридора:
— Форточки с осени на краску посадили. Не открываются.
Мария остолбенела.
— И как же вы без воздуха?
Все молчали.
В кармане зазвонил телефон.
— Срочно поднимись на второй этаж и поменяй подгузники, — приказал голос. — Иначе потекут.
Мария открыла кран — лилась только холодная вода. Подождала — всё равно холодная. Набрала ведро, опустила кипятильник, нагрела и стала обрабатывать сухонькую женщину, которая всё время молчала с закрытыми глазами. Потом вымыла таз, набрала чистой воды и перешла к грузной бабушке напротив — та стонала и охала.
— Потерпите, пожалуйста, у вас пролежни. Сейчас схожу за препаратами и обработаю, — говорила Мария.
Она снова нагрела воду — и тут на второй этаж влетел завхоз.
— Ты что, баню устроила?
— Какую баню? Я людей обрабатываю. Двух уже помыла.
— А я и думаю, чего счётчик мотает.
— Успокойтесь. Это всего второе ведро, а людей — ещё сколько, — сказала Мария.
Он склонился к самому уху и прошипел:
— Слышь, чистюля, одно ведро на всех — и хватит. Иначе за электричество из своего кармана заплатишь. Поняла?
Мария откинула его руку.
— Хорошо. Заплачу.
— Смотри, мать Тереза, — процедил он.
Она грела воду, мыла каждого, меняла бельё — ветхое, с синими печатями прошлой жизни. Почти у каждого под матрасом — сухой, нередко заплесневелый хлеб. Она глотала слёзы и держалась: думать было больнее, чем делать.
К обеду руки гудели, пальцы не разгибались. Привезли еду: старые щербатые тарелки, большая кастрюля. Когда Мария сняла крышку и взяла половник, в кастрюле оказалась мутная субстанция: то ли бульон, то ли мыльный раствор с картошкой, капустой, морковью и немного луком; без зажарки, да ещё и с тонкой вермишелью, слипшейся в ком. Правда, хлеб был свежий. Она разливала по тарелкам, подносила тем, кто не мог подойти, кормила тех, кто не держал ложку.
Вечером дома она упала без сил. Это была не столько физическая усталость, сколько эмоциональная. Она плакала в подушку, не могла забыть глаза, запах, руки — у кого-то в синяках. Она понимала: ничего не изменить, никто не услышит. Но утром встала и пошла снова.
Она мыла, стирала, подстригала ногти, утешала, слушала. Через неделю стала заходить на базар и договорилась с владельцем ларька: приятный мужчина начал отдавать ей неликвидные овощи — кривые, помятые. Мария носила их в пансион и подкармливала стариков. За свои деньги покупала сахар-комочки и клала каждому возле тарелки, чтобы был чай с сахаром; покупала галеты и давала на ужин по две печеньки. Кто-то даже поцеловал ей руку.
К кому-то иногда приезжали родственники: завидев Марию, они отворачивались, не смотрели в глаза. Кому-то привозили конфеты, яблоки. А к кому-то — никто. Никогда. Раз в месяц обязательно кто-то умирал, и на его место поступал другой.
Мария проработала полгода. Она заваривала травяной чай, меняла памперсы так, чтобы никто не видел, — когда завхоз напивался, она тайком вытаскивала из его кармана ключ. Она привязалась к этим пожилым, обездоленным людям: у каждого — своя история, своя боль, своя правда. Кто-то хранил под подушкой фотографии детей, кто-то с горечью их вспоминал, а у кого-то их не было вовсе.
Весной на крыше скопилось много снега, но чистить её никто не хотел — за услугу нужно было платить. Пансионат стоил недёшево, да только в один день крыша обрушилась. К счастью, никто не пострадал: рухнуло над кухней, и это случилось ночью. Пансионат расформировали: кого-то забрали дети, кого-то развезли по деревням. Мария устроилась на другую работу, но эти полгода она не забудет никогда.
