Телефон зазвонил так, как звонят только «чужие» звонки: коротко, требовательно, без надежды на удобное время.
Я как раз держала в руках пакет с мусором и думала о том, что надо купить лампочку в коридор — она мигает уже неделю, а мы всё «потом». Странное слово, это «потом». У него всегда есть оправдание и никогда — совесть.
— Алло? — сказала я, плечом прижимая трубку, чтобы не уронить ключи.
— Здравствуйте, это школа номер… — женский голос прозвучал устало, по-деловому. — Вы можете забрать дочку? Ей стало плохо, и мы не можем дозвониться до папы.
Я даже не сразу поняла смысл фразы. Мозг, как компьютер, зависает на очевидном: у нас нет дочки.
— Простите… какую дочку? — переспросила я, потому что иногда люди ошибаются номером. Иногда жизнь ошибается адресом. Но чаще — не ошибается, а просто приходит туда, где ей удобнее.
— Девочку, — без раздражения повторила женщина. — Фамилия… — и она назвала фамилию моего мужа.
Вот это было уже не «ошиблись номером». Это было как если бы кто-то тихо вынул стул из-под тебя, пока ты садишься.
— Подождите, — я попыталась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Вы уверены? У нас… нет дочери. И у моего мужа… нет дочери. То есть… — я запуталась, потому что ещё секунду назад была уверена в слове «нет» так же, как в слове «утро».
На том конце трубки повисла короткая пауза — ровно такая, как у человека, который впервые слышит от взрослой женщины странную фразу и пытается не поставить диагноз по телефону.
— У нас в анкете указан отец: Илья Сергеевич… — она назвала его имя полностью. Так, как не называют друзья. Так называют люди, которые переписывают данные с бумажки. — Контактный телефон — этот. И второй — не отвечает. Вы мама?
Слово «мама» ударило неожиданно. Оно было не про биологию. Оно было про роль. Про место. Про то, что тебе уже отвели кресло в чужой пьесе, и кто-то спокойно спрашивает: «Вы в первом ряду или в третьем?»
— Я… жена, — выдавила я.
— Жена. Хорошо. Тогда заберите ребёнка, пожалуйста. Девочка сидит у медсестры, очень бледная. Документы при себе у вас есть?
Я машинально посмотрела на свои руки. В одной — пакет с мусором. В другой — ключи. В кармане — телефон.
Документы. Да, у меня были документы. У меня не было дочери.
— Я… сейчас приеду, — сказала я. И услышала собственный голос со стороны: слишком спокойный, слишком чужой. Так говорит человек, который уже всё понял, но ещё не успел испугаться.
Адрес школы она назвала быстро. Я повторила, как будто это пароль от входа в новую реальность.
Когда разговор закончился, я стояла на лестничной площадке и слушала тишину. В нашем подъезде всегда пахло чужой едой и чьими-то чужими жизнями. Но сегодня этот запах был особенно неприятным: будто мир специально показывал мне, что у каждого есть своя история — и, возможно, мой муж тоже всегда пах чужими историями, просто я не замечала.
Я вернулась в квартиру, бросила пакет с мусором у двери, натянула пальто, схватила паспорт и кошелёк. Телефон мужа — «вне зоны». Его второй номер, который он называл «рабочим», тоже не отвечал.
Конечно. Когда тебе надо, они всегда «вне зоны». Зато когда ему надо — ты всегда на связи.
Пока ехала в такси, в голове мелькали самые простые, самые дешёвые объяснения. Ошибка анкеты. Чья-то шутка. Мошенники. Может, какая-то родственница вписала его фамилию, потому что он помогал когда-то. Может, школа ошиблась. Может, есть другой Илья Сергеевич с такой фамилией.
Я цеплялась за «может» так, как цепляются за перила на скользкой лестнице: не потому что красиво, а потому что иначе упадёшь.
Школа оказалась обычной: серое здание, мокрые ступени, внутри запах мокрых курток и линолеума. Шум, который всегда кажется слишком громким, когда ты приходишь туда не по своей воле.
Вахтёрша подняла голову:
— Вы к кому?
— Мне… звонили. Из школы. Сказали забрать девочку… — и я снова запнулась на этом слове, будто оно было не русским.
— Фамилия? — спросила она привычно.
Я назвала. И она, не удивившись ни капли, махнула рукой:
— Медкабинет, второй этаж. Быстро, мамочка.
«Мамочка». Слово, которое в их мире раздают всем женщинам старше двадцати пяти. А мне оно впилось под кожу, как заноза.
На втором этаже в коридоре было светло и душно. Я шла и чувствовала, как меня накрывает странным ощущением: будто я пришла не в школу, а в театр, где сейчас мне покажут сцену, про которую я не читала сценарий.
Дверь с табличкой «Медицинский кабинет» была приоткрыта. Я постучала.
— Да, — отозвались изнутри.
В кабинете пахло спиртом и детским потом. Медсестра — женщина лет пятидесяти — подняла на меня глаза, и в них было облегчение: «наконец-то хоть кто-то пришёл».
— Вы мама? — спросила она, и я поняла, что это их вечный рефлекс.
— Я… жена отца, — сказала я. Пытаясь держаться, как взрослая. Как человек, который не развалится прямо здесь, на белом стуле.
— Ну, значит мама, — махнула рукой медсестра, будто это всё — формальности. — Девочка у нас с утра была не очень, а к третьему уроку совсем побледнела. Давление низкое. Сидит тихая, но глаза большие, испуганные. Мы отцу звонили — не отвечает.
И тогда я увидела её.
Она сидела на кушетке, свесив ноги, и держала в руках рюкзак — не обнимая, а как будто охраняя. Маленькая, худенькая, в сером свитере. Волосы тёмные, собраны в хвост. На запястье — тонкий браслет с бусинами, детский.
Она подняла голову, и я почувствовала странный удар где-то под ребром.
Не потому что она была похожа на мужа. Нет. Похожесть — это вещь, которую мозг умеет дорисовать, когда ему надо объяснение. Она была похожа на… чью-то жизнь, которую я не знала.
— Ты… — девочка моргнула и тихо спросила: — Вы от папы?
От папы. Не «мама». Не «тётя». Не «кто вы». Просто: «от папы».
Я могла бы соврать. Сказать «да». Это было бы проще. Взять ребёнка, увезти, потом разобраться.
Но в этот момент мне стало мерзко от мысли, что я сейчас тоже начну жить по схеме моего мужа: «сначала сделаем удобно, потом скажем правду».
— Я… жена Ильи, — сказала я осторожно. — Тебе плохо? Как тебя зовут?
— Лера, — ответила она. И снова посмотрела на меня так, как смотрят дети, когда боятся ошибиться в выборе взрослого: доверять или нет.
Лера. Имя простое. Имя, которое могло бы быть у любой девочки. Но почему оно сейчас звучало как укол?
— Лера, — повторила медсестра, — у тебя живот болит или голова?
— Голова, — тихо сказала девочка. — И тошнит чуть-чуть.
— Сколько ты сегодня ела? — спросила медсестра.
Лера пожала плечами.
— Не хотела.
Медсестра вздохнула и посмотрела на меня:
— Забирайте. Пусть дома отлежится. И к врачу, если что. Я записку дам.
Я кивнула, хотя «дом» в этом разговоре был самым странным словом.
Мы вышли из кабинета. В коридоре дети бегали, кто-то смеялся, кто-то толкался. Лера шла рядом тихо, будто боялась занимать место в чужом мире.
На первом этаже я остановилась, достала телефон, ещё раз набрала мужа. «Вне зоны».
— Лера, — спросила я, стараясь говорить мягко, — папа знает, что ты в школе? То есть… он тебя приводил?
— Он… — она замялась. — Он иногда приходит. Мы… встречаемся. Я думала, он сегодня заберёт. Он обещал.
Иногда приходит. Встречаемся. Обещал.
Как легко дети говорят словами взрослых, не понимая, что эти слова могут резать.
— А ты где живёшь? — спросила я.
— С бабушкой, — ответила Лера. — Ну… с бабушкой Светой.
Бабушка Света. Не моя свекровь. Не мать мужа. Значит, другая линия. Другая ветка.
— А мама? — спросила я, и сама ненавидела себя за этот вопрос, но я должна была знать. Я должна была собрать пазл, даже если он окажется из ножей.
Лера опустила глаза.
— Мама… уехала, — сказала она после паузы. — Давно.
Уехала. Слово, в котором можно спрятать всё: смерть, бегство, отказ, слом.
Мы вышли на улицу. Было мокро, серо, холодно. Я посадила Леру в такси рядом с собой. Она держала рюкзак на коленях и смотрела в окно так, как смотрят люди, которые не знают, куда их везут, но не имеют права выбирать.
— Мы поедем ко мне, — сказала я. — Ты не против?
Она посмотрела на меня быстро, испуганно.
— А папа… — начала она.
— Я ему позвоню, — сказала я. И сама услышала, как это звучит: как обещание из того же ряда, что «он заберёт». А вдруг я тоже окажусь взрослой, которая обещает и исчезает?
В машине я написала мужу сообщение. Сначала коротко: «Мне позвонили из школы. Сказали забрать Леру. Кто это?» Потом удалила. Написала другое: «Я с девочкой из школы. Они назвали твою фамилию. Срочно свяжись.» Потом отправила.
Тишина.
Мы приехали ко мне. Лера вошла в квартиру осторожно, как будто боялась наступить не туда. Поставила рюкзак у стены, сняла куртку, аккуратно повесила. Слишком аккуратно для ребёнка. Так ведут себя дети, которые привыкли: лишнее движение — лишний скандал.
Я поставила чайник, достала печенье, яблоко.
— Ты хочешь что-нибудь? — спросила я.
— Нет, — сказала Лера, но потом добавила тихо: — Можно воды?
Я налила ей воду. Она пила маленькими глотками, не глядя на меня. Я сидела напротив и пыталась не дрожать.
В голове крутилась одна мысль, как заезженная пластинка: у нас нет дочки. И рядом с этой мыслью уже стояла другая: а у него — есть.
И самое страшное было даже не это. Самое страшное — что в её голосе было «папа» так уверенно, как будто это не спорный факт, а закон природы.
— Лера, — спросила я тихо, — а как зовут твоего папу?
Она подняла глаза, удивлённая вопросом.
— Илья, — сказала она. — А что?
Ничего. Совсем ничего. Только у меня внутри всё упало.
— А фамилия у тебя какая? — спросила я, уже зная ответ и всё равно надеясь на чудо.
Она назвала фамилию мужа.
Я встала, подошла к окну. На улице шёл мокрый снег, липкий, мерзкий. Такой снег не украшает, а пачкает.
— Папа сказал, что вы… — Лера вдруг сказала за моей спиной. — Что вы хорошая.
Я обернулась резко.
— Папа сказал? — переспросила я.
Она кивнула, словно это было очевидно.
— Он говорил бабушке, что вы… спокойная. Что вы не кричите.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодный смех. «Не кричите». Как будто это достоинство. Как будто спокойствие — это не характер, а удобство.
— А когда он это говорил? — спросила я.
Лера пожала плечами.
— Недавно. Он приходил и стоял на улице долго. Бабушка не хотела его пускать. А потом пустила. Они разговаривали. Я слышала.
Значит, муж был там. У какой-то бабушки Светы. Стоял на улице. Разговаривал. Говорил обо мне.
В этот момент у меня зазвонил телефон.
Имя на экране было его.
— Да! — сказала я слишком резко.
— Ты где? — его голос был напряжённый. Не испуганный. Не виноватый. Напряжённый — как у человека, которого поймали не на измене, а на неуплаченных штрафах.
— Я дома, — сказала я. — И со мной Лера. Ты можешь объяснить?
Пауза.
— Я… еду, — сказал он. — Не при Лере. Пожалуйста.
Я посмотрела на девочку. Она сидела, обняв рюкзак, и делала вид, что не слышит. Но дети слышат всё. Даже тишину между словами.
— Хорошо, — сказала я. — Приезжай.
Он приехал через двадцать минут. Влетел в квартиру, как будто за ним гнались. Увидел Леру, и лицо его изменилось мгновенно: из мужчины, который умеет быть «домашним», он стал мужчиной, который держит в руках чужую правду.
— Привет, — сказал он Лере мягко. Слишком мягко.
— Пап, — сказала Лера. И поднялась, чуть покачнувшись.
Он подошёл, обнял её. Осторожно. Как будто боялся сломать не ребёнка — ситуацию.
Я смотрела на них, и у меня в голове было пусто. Пусто так, как бывает перед тем, как тебя накрывает волной.
— Лер, — сказал он, — ты как? Голова?
— Чуть лучше, — ответила она. — Мне тётя… — она посмотрела на меня и замялась, — дала воды.
Тётя. Уже не «мама». Слава богу. Или наоборот — это было страшнее, потому что тётя — это промежуточная роль. Удобная. Без прав. Без обязательств.
— Лер, — сказал муж, — посиди в комнате, ладно? Я с… — он посмотрел на меня, — мы поговорим.
Лера кивнула послушно, пошла в комнату, закрыла дверь. Я слышала, как она аккуратно кладёт рюкзак, как садится на диван. Ни звука лишнего.
Мы остались на кухне.
— Ну? — спросила я. У меня не было сил на предисловия. — Кто она?
Он сел, не снимая куртки. Как будто боялся, что если он снимет куртку, это станет «домом», а он сейчас не дома — он на допросе.
— Это… моя дочь, — сказал он наконец.
Слова упали просто. Без драматической музыки. Без «прости». Без «я боялся». Просто: «моя дочь».
Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается что-то тяжёлое. Не слёзы. Не крик. Тяжесть.
— У нас нет дочки, — сказала я медленно. — Ты всегда говорил, что… — я запнулась, потому что вспоминать было больно, — что у тебя нет детей. Что ты… что мы…
Он опустил глаза.
— Я не знал, как сказать.
Конечно. Классика. «Не знал, как сказать». Как будто слова сложнее, чем ложь длиной в годы.
— Сколько ей? — спросила я, сжав пальцы.
— Восемь, — сказал он.
Восемь. Восемь лет чужой жизни. Восемь лет того, что могло быть сказано и не было.
— И ты… восемь лет молчал? — спросила я.
Он резко поднял глаза.
— Нет. Я… — он вдохнул. — Я узнал недавно.
Это было так неожиданно, что я даже не сразу поверила.
— Недавно? — переспросила я.
— Да, — сказал он быстро, будто боялся, что я не куплюсь. — Недавно. Мне… — он запнулся. — Мне написала её бабушка. Сказала, что девочке нужен отец. Что… — он сглотнул. — Что мама Леры уехала. И что если я не начну помогать, то… всё будет плохо.
— Мама уехала, — повторила я. — А ты кто для неё? Ты был с этой женщиной?
Он сжал губы.
— Это было до тебя, — сказал он. — Давно. Мы… встречались. Она… забеременела. Я тогда… — он отвёл взгляд. — Я тогда не хотел. Не верил. Она сказала, что справится. Уехала к матери. Я думал… — голос у него стал тише, — я думал, что это не моя история.
«Не моя история». Вот так мужчины умеют делать из живого человека «историю». Как книжку на полке: взял — поставил — забыл.
— А потом? — спросила я.
— А потом я женился на тебе, — сказал он, и в этом «потом» было так много, что мне захотелось ударить его. Не физически — словами. Но я держалась.
— И когда бабушка написала? — спросила я.
— Три месяца назад, — сказал он. — Она нашла меня. По фамилии. Сказала, что Лера спрашивает про отца. Что девочка болеет, что… — он замолчал.
— И ты решил… что? — спросила я. — Водить это как тайную жизнь? Приходить к ним «иногда»? Говорить про меня: «она спокойная»?
Он вспыхнул.
— Я не хотел травмировать тебя!
Я рассмеялась коротко.
— Травмировать меня? — повторила я. — Ты привёл травму ко мне домой. Ты сделал так, что мне звонят из школы и говорят: «Заберите дочку». Как ты себе это представлял? Что я никогда не узнаю? Что Лера никогда не пересечётся с моей жизнью?
Он открыл рот, но не нашёл слов.
— Ты знаешь, что самое страшное? — сказала я тихо. — Не то, что у тебя есть ребёнок. А то, что ты снова решил за меня. Ты снова выбрал молчание. Ты снова выбрал удобство.
Он опустил голову.
— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он.
Вот оно. Всегда это «я боялся». И никогда — «я сделал».
— А ты не боялся, что уйдёт Лера? — спросила я. — Что она снова увидит взрослого, который обещает и исчезает?
Он резко поднял глаза.
— Я не исчезал!
— Ты сам сказал: «иногда прихожу», — ответила я. — Для ребёнка «иногда» — это значит «когда ему удобно». И она это запоминает навсегда.
В комнате было тихо. Я слышала, как за дверью шуршит Лера — она явно слушала, хотя старалась не выдавать.
Я встала, подошла к двери комнаты, открыла осторожно.
Лера сидела на диване, держа в руках старый телефон. Она подняла голову, и в глазах у неё было всё: страх, вина, надежда. Она выглядела так, будто сейчас решается её судьба, а она не имеет права голоса.
— Лера, — сказала я мягко, — ты хочешь есть? Чай? Суп?
Она покачала головой.
— Я не хочу мешать, — сказала она тихо.
И вот тут меня накрыло. Потому что ребёнок в восемь лет не должен знать фразу «я не хочу мешать». Ребёнок должен знать «я хочу мультик» и «я хочу шоколадку». А «не мешать» — это фраза женщин, которые живут рядом с чужими решениями.
— Ты не мешаешь, — сказала я. И это было, наверное, первое честное слово за весь день. — Ты просто… оказалась в нашей жизни. Мы сейчас… разберёмся.
Она кивнула и опустила глаза.
Я закрыла дверь и вернулась к мужу.
— Где её мама? — спросила я. — Ты знаешь?
Он замялся.
— Бабушка сказала, что она… в другом городе. С кем-то. Я не знаю.
— Ты не проверял? — спросила я.
Он сжал губы.
— Я… не хотел копать.
Конечно. Он не хотел копать. Он вообще не любил копать там, где могло быть больно. Он любил жить, как на льду: аккуратно, пока не треснет.
— А школа? — спросила я. — Почему им дали этот номер?
Он потёр лоб.
— Я… оформлял бумаги. Чтобы быть официальным представителем. Бабушка сказала, иначе… иначе её могут… — он запнулся, — забрать. В интернат.
Вот это прозвучало как объяснение, которое уже похоже на правду.
— И ты вписал мой номер? — спросила я.
Он посмотрел на меня виновато.
— Там нужен был ещё один контакт. Я… — он выдохнул, — я думал, что это просто формальность. Что тебе никто никогда не позвонит.
Я молчала долго. Потому что иногда даже злость устает.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила я наконец.
Он кивнул.
— Я всё испортил, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Ты просто снова выбрал себя. А теперь хочешь, чтобы мы с Лерой расплачивались за твой страх.
Он попытался что-то сказать, но я подняла руку.
— Стоп. Сейчас не про нас с тобой. Сейчас — про девочку. Ей плохо. Её забрали из школы. Её мама «уехала». Бабушка держит всё на себе. Ты появился «иногда». И теперь она сидит у меня в комнате и боится мешать.
Я вдохнула.
— Что ты собираешься делать дальше?
Он посмотрел на меня и впервые за весь разговор не пытался выкрутиться.
— Я хочу… быть отцом, — сказал он тихо. — По-настоящему. Не «иногда». Я хочу забрать её… не навсегда, но… я хочу, чтобы она была у меня. Чтобы она знала, что её не бросили.
— У тебя? — переспросила я. — То есть… у нас.
Он кивнул. И в этом кивке было столько просьбы, что мне захотелось сказать «нет» просто из принципа.
Но потом я вспомнила Леру с рюкзаком. Леру, которая боится мешать.
— Сначала, — сказала я, — ты поговоришь со мной честно. Без «не хотел травмировать». Без «потом». Ты расскажешь всё: кто её мать, что было, почему ты исчез, почему вернулся, что ты собираешься делать юридически. И ты сделаешь это не потому что я требую. А потому что это единственный способ не повторить чужие ошибки.
Он кивнул.
— Хорошо.
— А сейчас, — продолжила я, — мы отвезём Леру к бабушке. Она должна видеть, что взрослые не исчезают. И по дороге ты скажешь ей простую вещь: «Я рядом. Я отвечаю». Без драм. Без обещаний, которые ты не выдержишь.
Он встал.
— Поехали, — сказал он.
Лера вышла из комнаты, как будто ждала этого момента. Сразу надела куртку, взяла рюкзак.
— Я готова, — сказала она тихо.
И меня снова ударило: ребёнок говорит «я готова» так, как говорят взрослые, которых возят по кабинетам.
Мы ехали молча. Муж сидел за рулём, Лера сзади смотрела в окно. Я — рядом, будто между двумя мирами.
Адрес бабушки Светы оказался в старом районе, в доме, где подъезды пахнут котами и варёной картошкой. Дверь открыла женщина лет шестидесяти с уставшим лицом и глазами, в которых было всё: и злость, и страх, и облегчение.
— Где вы были?! — резко сказала она мужу. — Я же говорила: если вы заявились, то делайте как надо! А не «иногда»!
Муж сжал губы.
— Светлана Петровна, — сказал он, — я… я исправлю.
— Поздно исправлять, когда ребёнок научился не мешать, — бросила она. И посмотрела на меня. — А вы кто?
— Я жена Ильи, — сказала я.
Она усмехнулась.
— Ну здравствуйте, — сказала она без тепла. — Теперь вы тоже в этом.
Лера шагнула вперёд.
— Бабушка, у меня голова… — сказала она, и Светлана Петровна сразу смягчилась, как будто внутри у неё щёлкнул переключатель «взрослые — потом, ребёнок — сейчас».
— Иди, моя, — сказала она. — Я чай сделаю. Тёплый.
Лера ушла в квартиру, не оглядываясь. Потому что дети не любят смотреть на взрослых, которые спорят — они знают, что от этих споров зависит их воздух.
Мы остались в коридоре.
— Вы молчали восемь лет, — сказала Светлана Петровна мужу тихо, но так, что каждое слово било по стенам. — А теперь хотите быть хорошим отцом? Хорошим человеком? Хорошим мужем?
Муж опустил глаза.
— Я не знал, — сказал он. — Я… узнал недавно.
— Узнали, — фыркнула она. — А где вы были, когда она в пять лет спросила: «а у меня есть папа?» Где вы были, когда она плакала ночами? Где вы были, когда её мать… — она замолчала, посмотрела на меня и словно решила не выдавать всё сразу.
Я поймала этот взгляд. Значит, про мать есть правда, которую не говорят вслух при мне. Конечно.
— Светлана Петровна, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — я хочу понять. Не ради скандала. Ради Леры. Что случилось с её мамой?
Бабушка посмотрела на меня, как на человека, который просит открыть ящик, где лежит гниль.
— Её мама… — сказала она медленно, — не уехала. Она сбежала. От долгов. От своей жизни. И от ребёнка тоже. А потом… — она махнула рукой, — потом в ней всё сломалось. Не умерла. Хуже: она жива где-то, и ей всё равно.
Мне стало тошно — не от деталей, а от того, как просто это произносят, когда уже много раз прожили.
— Илья тогда был… — продолжила Светлана Петровна, — молодой. Глупый. Красивый. Он думал, что жизнь — это кино. Что можно исчезнуть из кадра и не оставить следа.
Она посмотрела на него жёстко.
— А след остался. Вот она.
Муж молчал.
— Вы знали, что у него есть жена? — спросила я у бабушки.
— Конечно знала, — сказала она. — И знала, что он вам ничего не сказал. Потому что он привык делать, как удобно ему. А вам… — она усмехнулась, — вам теперь решать, будете ли вы жить с человеком, который умеет исчезать.
Слова были жестокие. Но странно — в них не было злобы. В них была усталость.
Я посмотрела на мужа. Он стоял и выглядел маленьким. Не потому что ему было плохо. А потому что рядом с правдой все взрослые становятся маленькими.
— Мы поговорим, — сказала я, больше себе, чем им. — Мы всё обсудим. Главное — чтобы Лера не чувствовала себя ошибкой.
Светлана Петровна кивнула.
— Вот, — сказала она тихо. — Это правильно. Ребёнок не должен быть ошибкой. Ошибки — это взрослые.
Мы попрощались и вышли на улицу. Ветер дёрнул мои волосы, мокрый снег ударил в лицо.
В машине муж долго молчал. Потом сказал:
— Я правда хотел сказать тебе. Я просто… не знал, как.
Я посмотрела на него.
— Знаешь, как говорят правду? — спросила я. — Просто говорят. Без подготовки. Без идеального момента. Потому что идеальный момент для правды не приходит. Он приходит только для лжи.
Он сжал руль.
— Ты уйдёшь? — спросил он наконец.
Вот он, главный вопрос. Не «как Лера». Не «что делать». А «ты уйдёшь».
— Я не знаю, — ответила я честно. — Потому что я сейчас не про нас. Я сейчас про то, что у меня внутри всё рухнуло. И мне нужно собрать себя заново. Но одно я знаю точно: если ты хочешь быть отцом — ты будешь им не тайком. Не «иногда». И не через мой номер телефона.
Он кивнул.
— Я понял.
И вдруг добавил тихо:
— Я боюсь, что я всё испорчу.
— Ты уже испортил, — сказала я. — Но это не значит, что нельзя перестать портить дальше.
Мы приехали домой. В квартире было тихо. Пусто. Как будто Лера оставила в воздухе не только своё присутствие, но и вопрос: а кто мы теперь?
Я сняла пальто, прошла на кухню, налила себе воды. Руки дрожали.
— Ты хочешь ребёнка? — вдруг спросила я мужа, не глядя. — Ты когда-нибудь хотел?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я хотел не ребёнка. Я хотел… правильную жизнь. Я думал, что ребёнок — это ответственность, которая меня сломает.
Я усмехнулась горько.
— А оказалось, что ответственность всё равно пришла. Только не по плану.
Он кивнул.
Мы сидели на кухне, как два человека, которые внезапно оказались в чужой квартире. И мне вдруг стало ясно: теперь наша история не будет прежней. Даже если мы захотим.
На следующий день школа снова позвонила. Уже не мне — мужу. Он ответил сразу. Я слышала, как он говорит в трубку ровно, без раздражения:
— Да, я отец. Да, я буду. Да, я на связи.
И в этот момент я почувствовала странное: не радость. Не прощение. А слабое, осторожное облегчение, что хотя бы теперь он не прячется «вне зоны».
Через неделю мы поехали к Светлане Петровне вместе. Лера была уже лучше, сидела за столом и делала уроки. Увидела нас и улыбнулась — не широко, а чуть-чуть, как будто проверяя: можно ли радоваться.
— Привет, — сказала я.
— Привет, — ответила она. И вдруг спросила, очень тихо: — А вы… вы теперь будете ругаться из-за меня?
Я почувствовала, как внутри у меня что-то сжалось.
— Нет, — сказала я. — Мы будем… разбираться. Но не из-за тебя. Из-за взрослых.
Лера посмотрела на меня, и в её взгляде было то, чего я боялась больше всего: надежда. Потому что надежда — это ответственность. Это обещание, которое нельзя давать, если не уверен.
Я не знала, кем я буду в её жизни. Мамой? Тётей? Просто женщиной, которая иногда приносит яблоки и помогает с математикой? Я не знала, останусь ли я с её отцом. Я не знала, выдержит ли мой брак правду.
Но я знала другое: я больше не хочу быть женщиной, которой звонят из школы вместо мужа.
Я хочу быть женщиной, которая выбирает, на что она согласна. И на что — нет.
И когда мы выходили из квартиры Светланы Петровны, Лера тихо сказала мне вслед:
— Спасибо, что вы тогда приехали.
Я остановилась на лестнице.
— Спасибо, что ты не испугалась, — ответила я честно.
Потому что в тот день, когда мне позвонили из школы, испугалась я. Испугалась так, что не смогла сразу дышать.
А Лера… Лера просто сидела у медсестры и ждала взрослого. Любого. Лишь бы он пришёл.
И в этом, наверное, был самый страшный урок: дети не выбирают взрослых. Взрослые выбирают, будут ли они взрослыми.
А я… я только училась.