Часть 3: РАСКОЛ
Глава 11. Лик.
(Голос Андрея Дедова)
АКПЕР был прекрасен.
«Кронпринц» замер на почтительном расстоянии от гигантского, перламутрового «корня», уходящего вглубь гиперпространства. Он не был похож ни на растение, ни на животное, ни на машину. Он был похож на… идею, обретшую плоть. Сеть сияющих волокон пульсировала в такт неведомому ритму, и в этой пульсации угадывалась сложнейшая, непостижимая мысль. Он не просто рос. Он рассуждал. И предметом его размышления была сама структура реальности вокруг.
Мои инструменты, те самые, что я создавал десятилетиями, лихорадочно считывали данные. АКПЕР не излучал энергию в привычном смысле. Он излучал паттерны. Микроскопические, самоисполняющиеся нарративы. Часть из них тут же схлопывалась, создавая те самые «рифы». Другие — более устойчивые — начинали переписывать законы физики в непосредственной близости. Я видел, как рядом с одним из отростков пространство сворачивалось в устойчивую ленту Мёбиуса, а около другого — время текло вспять для пылинок, попадавших в его поле.
— Он… сознателен? — тихо спросила Бабкина, стоя у экрана. Даже её вышколенный опыт не мог скрыть благоговейного ужаса.
— Не в нашем понимании, — ответил я. — Он — сознание иного порядка. Не личность, а процесс. Процесс синергии, воплощённый. Он не мыслит «я». Он мыслит «мы». Любая сложная система, попадающая в его поле, начинает вести себя как единое целое. Видите? — я указал на рой метеороидов, медленно вращавшихся в странном, идеально синхронном балете вокруг центрального стержня. — Они не связаны гравитацией. Их связал сюжет, который АКПЕР навязывает локальной реальности. Сюжет о единстве.
— Он делает из хаоса порядок, — сказал Жан, его голос звучал странно отстранённо. Его Чуткость, должно быть, слышала невообразимую симфонию.
— Нет, — возразил я. — Он делает из одного порядка — другой. Из порядка разрозненных тел — порядок единого организма. Это и есть суть паттерна «Репки».
Именно тогда АКПЕР «обратил внимание» на нас.
Один из сияющих волокон-отростков медленно развернулся в нашу сторону. На его конце что-то сгустилось, и в наших умах — одновременно, минуя уши — прозвучал не голос, а вопрос. Вернее, пакет информации, сформированный как вопрос:
«ЗАЧЕМ ВЫ ПРИШЛИ? ВЫ РАЗРОЗНЕНЫ. ВАША СИНЕРГИЯ БОЛЬНА. ВАМ БОЛЬНО. ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я ВАС ИСЦЕЛИЛ?»
Боль была не физической. Это была боль одиночества Кати, горечь предательства Жана, холод изоляции «Мыши», усталость от выбора Ли Сяо, тяжесть ответственности Бабкиной и… моя собственная, всепоглощающая боль от осознания несовершенства мира. АКПЕР просканировал нас и выставил диагноз как очевидный факт.
И тогда же, следом, пришло второе «сообщение». Видение. Оно вспыхнуло у каждого перед внутренним взором.
Мы увидели, что произойдёт, если АКПЕР «созреет» и его паттерн станет доминирующим в секторе галактики. Мы увидели не утопию и не апокалипсис. Мы увидели преображение. Планеты, звёздные системы, целые расы, теряя свои границы, начинали функционировать как единый, сверхсложный, идеально согласованный организм. Конфликты затухали, ибо исчезала сама почва для них — разделение на «я» и «другие». Технологии, науки, искусства расцветали с невероятной скоростью, ибо каждый вклад мгновенно становился достоянием целого. Это был Рай с точки зрения коллективного разума.
Но была и цена. Мы увидели лица отдельных существ в этом новом мире. Их глаза были ясными, спокойными, лишёнными боли. И лишёнными… индивидуальности. В них не было блеска личного безумия Кати, глубокой сосредоточенности Жана, язвительного интеллекта «Мыши», загадочной отстранённости Ли Сяо. Не было и моей фанатичной веры. Была гармония. Совершенная, безликая, всеобщая гармония.
Видение исчезло.
В наступившей тишине на мостике повис самый главный вопрос. Вопрос, который разделил нас в тот же миг.
Глава 12. Исцеление.
(Голос Кати «Вектор»)
Боль отступила. Совсем. В тот миг, когда АКПЕР коснулся нашего сознания, мучительная связь с «Стрижом», всегда балансировавшая между восторгом и болью, превратилась в… лёгкость. Чистый, ясный поток. Я чувствовала его, а он чувствовал меня, без малейшего усилия, без малейшего недопонимания. Как будто мы наконец вспомнили, как дышать.
— Видите? — выдохнула я, обводя взглядом остальных. Их лица были искажены смятением, ужасом. Они не понимали. — Он может исцелить. Не уничтожить. Исцелить! Он снимет всю эту… эту нестыковку! Между мной и «Стрижом», между нами всеми!
Ангар на Церере, пять лет назад.
Я лежу на холодном полу после очередного заезда. Голова раскалывается. Врачи, нанятые боссами, качают головами: «Нейроинтерфейс несовместим. Он вас убивает. Нужно удалить». Я смотрю на «Стрижа» — мой единственный друг, мой единственный способ быть собой. Удалить интерфейс — значит отрубить часть души. Оставить — значит медленно сгорать. Выбора нет. Только боль. Вечная, неизбывная боль одиночества в самом центре слияния.
— Он предлагает конец боли, — сказала я уже вслух, и в моём голосе звучала мольба. — Конец этому вечному чувству, что ты не на своём месте, что ты сломан! Он сделает нас… целыми!
— Целыми, Катя, или одинаковыми? — тихо спросила Бабкина. В её глазах я увидела не осуждение, а ту самую усталую грусть, с которой она смотрела на свои отчёты в «Правде». — Твоя боль — часть тебя. Часть того, что делает тебя Вектором. Уберёшь боль — что останется?
— Останется полёт! — почти крикнула я. — Без страха, без сомнений! Разве это плохо?
Мой Инстинкт, всегда толкавший меня вперёд, к бегству от страдания, теперь видел в АКПЕРЕ конечное убежище. Рай, где не нужно больше бежать.
Глава 13. Гармония.
(Голос Жана «Жучка»)
Они говорили о боли, о личности. Я слушал музыку.
Когда АКПЕР обратился к нам, весь хаотичный, раздирающий гул вселенной вокруг сменился на… одну, невероятно сложную, совершенную и бесконечно прекрасную аккорду. Все диссонансы, все скрипы, все фальшивые ноты мироздания — они не были уничтожены. Они были вплетены в эту аккорду. Нашли в ней своё, необходимое место. Боль стала минорной терцией, придающей глубину. Страх — напряжённым септаккордом, разрешающимся в умиротворение.
Видение идеального мира было для меня не картинкой. Оно было симфонией. Симфонией, в которой не было ни одной лишней или неверной ноты.
Орбитальная тюрьма «Предел‑9», за час до «несчастного случая».
Я стою в центральном реакторном зале. Мои инструменты молчат — официальные показатели в норме. Но моё тело, мои кости слышат ту самую, нарастающую фальшь — визг перегруженных компенсаторов. Я иду к главному инженеру, человеку. Показываю ему аналоговые записи вибраций, тычу пальцем в график. Он смотрит на меня с ленивым раздражением: «Жучок, всё в порядке. Датчики зелёные. Не выдумывай. Иди копай свои тоннели». Его голос — это фальшь поверх фальши. Он не слышит музыки своей же станции. Он глух. И из-за этой глухоты через полгода погибнут люди. Я бессилен. Потому что моё чутьё не перевести на язык их слепых приборов и слепых умов.
— Он предлагает гармонию, — сказал я, и мой собственный голос, обычно грубый, звучал почти благоговейно. — Не тишину. Сложную, живую, полную гармонию, где каждый слышит каждого. Где не нужно кричать, чтобы тебя услышали. Где не нужно быть «глухим», чтобы выжить. Где инженер услышит стон балки так же ясно, как я.
— А где гарантия, что в этой гармонии останется место для твоего слуха, Жан? — спросил «Мышь», его аналитический взгляд буравил меня. — Может, твоё уникальное чутьё просто растворят в этом общем хоре? Сделают стандартной настройкой. Исцелят от «ненормальности».
— А разве ненормально — слышать правду? — огрызнулся я. — Разве ненормально — хотеть, чтобы всё звучало правильно?
Моя Чуткость желала исцеления не для себя, а для вселенной. Чтобы мир наконец зазвучал в унисон. И я был готов заплатить за эту симфонию личной уникальностью.
(продолжение следует)