Знаете, какой самый популярный миф о русской деревне? Что это черная дыра. Место, где время остановилось где-то между отменой крепостного права и распадом колхоза «Светлый путь». Что там живут доживающие свой век старики и те, кому не хватило денег на билет до Москвы.
Но если вы поговорите с людьми, которые сейчас делают современное село, вы услышите совсем другую историю. Это не история про «дауншифтинг» или «побег от реальности». Это история про колоссальную, почти тектоническую битву за смыслы.
Когда мы говорим о селе, первое, что приходит на ум — это сельское хозяйство как отрасль экономики: тонны зерна, литры молока. Евгения Асоян, ведущая и продюсер канала Культиватор, автор проекта Образ села будущего, предлагает взглянуть шире: агроотрасль — это лишь часть жизни села. А культура на селе — это не местный Дом культуры, это сам способ взаимодействия человека с миром.
На одной сцене собрались люди, которые, казалось бы, не должны были встретиться: актер, театральный режиссер, организатор ивентов, фермер-блогер из Казахстана и магистр социологии. Они говорили о «культурных кодах села». Звучит скучно? Как бы не так. Речь шла о том, почему москвичи плачут, встав в хоровод, зачем фермеру театр, если у него коровы не доены, и почему слово «колхоз» должно перестать быть ругательством.
Часть I. Как искусство поднимает цены на недвижимость в деревне
Купили маленький домик, думали — будет летняя резиденция. А получился Сельский театр драмы и комедии, с улыбкой вспоминает Дмитрий Максименков, режиссер и продюсер театра Эскизы в пространстве.
Его спектакли идут в Театре Наций и Московском Планетарии. Казалось бы, сиди в столице, пей латте на Патриках и рассуждай о высоком. Но Дмитрия потянуло в поля. В прямом смысле. В село Фомиха Владимирской области, где официально живет десять человек.
План был прост, как три копейки: шашлыки, тишина, отдых от московской суеты. Но творчество — штука коварная. Как только у тебя появляется своя земля, она начинает требовать не просто ухода, а смысла. Так родилась отдельная ветвь театра, которая теперь стала главной. Это история про то, как пространство меняет человека. Ты приезжаешь потребителем («хочу отдохнуть»), а становишься созидателем («хочу делать»).
— Театр — это не стены, — уверен Дмитрий. — Это люди. Это команда. Мы задаем вопрос: может ли искусство быть новым клеем для общества? Мы налаживаем мосты. Мы хотим доказать, что люди могут соединяться и общаться по другому принципу.
Это работает удивительным образом. Местные жители, видя поток гостей, начинают понимать: они живут не в забытом богом углу, а в месте, куда стремятся попасть.
Вы слышали термин «сельский девелопмент через культуру»? Серьёзно, на «Авито» уже продают избы с пометкой: «Легендарное село Фомиха. Здесь есть свой театр». Оказалось, что спасение деревни — это не всегда про агрохолдинги и миллиардные инвестиции в молочные комплексы. Иногда достаточно начать с группы энтузиастов, которые привозят в глушь не деньги, а смыслы. И вдруг выясняется, что жить рядом с театром — это престижно. Даже если этот театр находится в поле
Часть II. Деревня с названием, над которым смеются
Анна-Ксения Галактионова начинает с козырей. Она из деревни Засосье.
— Обычно все сразу начинают хихикать, — говорит она. — А слушать дальше не хотят.
А послушать стоит. Десять лет назад в Засосье Ленинградской области жил один человек. Один. Деревня, где сто лет назад было 50 дворов, пекарня и школа, просто исчезала с карты. И что делает Анна? Она не пишет письма губернатору. Она — профессиональный организатор ивентов из Питера. Она решает: если деревня умирает, надо устроить вечеринку.
Точнее, праздник.
Они с сестрой открыли музей в доме прабабушки. Но кому нужен музей в лесу, в 180 километрах от города, где нет дорог? Правильно, никому. Тогда Анна придумала формат «погружения». Решили провести «Большие святочные гуляния». Это время от Рождества до Крещения, насыщенное старинными обрядами, но что если сжать этот опыт в один день?
Представьте себе: январь. Минус тридцать. Лес. Темнота такая, что глаз выколи — фонарей нет. И вот туда, в эту ледяную пустоту, едут триста горожан. Зачем?
— Первое, что я увидела на том празднике — это замерзший козел, — вспоминает Анна. — У него заледенела борода, он трясся в багажнике УАЗика и отказывался выходить. Туалеты замерзли, кухня встала. Этот мороз дикий.
Казалось бы, полный провал. Городской житель должен развернуться и написать гневный отзыв в соцсетях. Но произошло чудо. Люди — менеджеры, айтишники, упакованные в свои пуховики — вдруг начали водить хороводы. И заплакали.
— Я смотрю на них и не понимаю: почему они плачут? А потом понимаю, что плачу сама. Вечером люди говорили: «Такое чувство, что я сам родом из этой деревни».
Это и есть тот самый культурный код. Не балалайка и кокошник из сувенирной лавки, а генетическая память. Праздник на селе исторически был не про веселье. Это был инструмент выживания. Праздник — это ярмарка, это смотрины, это обмен новостями. Это способ почувствовать, что ты не один.
Это забытый формат «съезжего праздника», когда вся округа собирается в одной точке, ровно так, как это делали триста лет назад, когда не было Телеграма, а была только телега. Например, на фестивале «Спелое лето» в честь Яблочного Спаса, происходит настоящее шествие: делегации из соседних деревень торжественно несут на подушках свои артефакты — исторические символы рода.
Анна называет это «реконструкцией атмосферы». И это работает. Деревни, в которых живет два человека, вдруг становятся центрами притяжения и по-настоящему оживают.
Часть III. Коровы, сцена и любовь
Если вы думаете, что сельский театр — это самодеятельность в холодном ДК, послушайте Юрия Макеева.
Юрий — актер, режиссер, выпускник ГИТИСа, и при этом — потомственный крестьянин. В 90-е его семья занималась фермерством. Он помнит, как в 11 лет у него было 150 кроликов, и он сам выделывал шкурки на шапки. Он помнит, как одноклассники смеялись, потому что от него пахло навозом — бани не было, мылся он раз в неделю на ферме.
Казалось бы, вырвавшись в Москву, став успешным актером, объехав с гастролями весь мир (кроме Антарктиды, там театр не любят), он должен был забыть этот опыт как страшный сон. Но 12 лет назад он продает квартиру в Москве и едет в Смоленскую область, в деревню Петровки. Строить театр.
Зачем?
— Я понял, что самая главная ценность — это не бизнес, не лимузины, а любовь, — говорит Юрий. — Если у тебя ее нет, нет и смысла.
А Юрий любил село.
Петровки умирали. Там жило 16 человек. На трех улицах не горело ни одного фонаря. И первым делом Юрий не сцену построил. Он повесил фонарь возле своего дома.
— И эти 16 человек, как мотыльки, пошли к этому свету. Они подходили и плакали. Они много лет не видели света на улице ночью. А потом я завел патефон моего деда. И на этот звук пришли люди. Мы накрыли стол.
Его «Театр Вкуса» призван не развлекать скучающую публику. Он про совместное проживание. Там пекут хлеб, там говорят о предках. Там нет «четвертой стены».
— Кто из вас умеет доить корову? — спрашивает Юрий зал. — А кто умеет косу отбить?
Лес рук не наблюдается.
— Мы единственный театр в районе, у которого есть коровы. Мы не белоручки в париках. Театр — это повод сесть за стол и поговорить. Рассказать историю о бабушке.
Юрий формулирует жестко: культура — это спасение человека. Это просвещение, то есть поиск света. В буквальном и переносном смысле. Он строит мост не между городом и деревней, а между человеком и его сутью.
Часть IV. «Колхоз» — это не оскорбление, это космос
Если Анна, Юрий и Дмитрий — про душу, то Данияр Абитаев — про технологии и здравый смысл. Он фермер из Восточного Казахстана во втором поколении. У него 1200 дойных коров и 30 тонн молока в сутки. Это серьезный бизнес.
Но Данияр еще и блогер. В интернет он пошёл, чтобы помочь решить глобальную проблему.
— Фермерство вымирает по всей планете, — с печалью говорит Данияр. — Это феномен. В условном 28-м поколении фермер не хочет больше заниматься фермерством, потому что его отец зарабатывает кучу денег, а сам он лучше будет жить в центре элитного района где-нибудь в Амстердаме.
Проблема в престиже. Городской житель привык относиться к селу свысока. Слово «колхоз» стало синонимом чего-то отсталого и нелепого.
— Люди, без которых мегаполис загнется за три дня, которые кормят города, считаются неудачниками, представляете? — возмущается Данияр. Он уверен: если мы не изменим отношение к труду на земле, нас ждет катастрофа. И делать это нужно современными методами. Так, блог может быть мощным инструментом просвещения в мире, где у каждого есть персональный экран в кармане.
Блогер не должен рассказывать о себе: «Я поел, я поспал». По мнению Данияра, успешный блог — это способ донести ценность труда до миллионов через общечеловеческие понятия.
Не все должны быть фермерами. В современном сельском хозяйстве десятки профессий, в которых могут реализовать себя люди с самыми разными призваниями и увлечениями – от биоинформатики до логистики. Это целый космос! В сельском хозяйстве интеллекта больше, чем в ином стартапе, считает Данияр, важно видеть суть вещей. Если горожанин не научится уважать этот сельское хозяйство, а сельский житель не выберет эту профессию осознанно, не по инерции, — глобальная система просто рухнет. И никакой Амстердам тогда не спасет.
Часть V. Глобальная деревня и миф о вымирании
Александр Никулин, социолог, директор Центра аграрных исследований РАНХиГС и главный редактор журнала Крестьяноведение, сразу предлагает определиться с понятиями. А то мы все «культура, культура», а что это? В науке, говорит он, 500 определений. Но самое верное — корневое, латинское. Cultura — это возделывание. Это мульчирование почвы. Это тяжелая, грязная, но необходимая работа над пространством и над собой.
Принято считать, что деревня умирает. Всё, финита, последние бабки доживают век, молодежь сбежала в ТикТок. Александр Никулин берет микрофон и, как заправский разрушитель легенд, выкладывает цифры.
Смотрите на статистику. Сто лет назад у нас было 84% крестьян. Сейчас — 25% сельских жителей. Катастрофа? Нет. Это мировая норма. В США, в Германии, в Канаде — везде те же самые 25%. Это «золотое сечение» постиндустриального мира. Причем, внимание: из этих 25% собственно фермеров — дай бог 7%. Остальные — это учителя, врачи, работники сервиса, удаленщики.
Никулин вводит термин Smart Village — «Умная деревня». Забудьте про лапти. Современное сельское хозяйство — это лидер научно-технического прогресса. Это агробиология, спутники, генетика. Город приходит в село не как «барин», а как технологический партнер.
Проблема не в том, что «никого не осталось», а в том, как эти оставшиеся живут. В развитых странах это обустроенный быт. У нас, к сожалению, инфраструктура местами застряла в XIX веке. Но люди там — не «лишние». Это тот самый человеческий капитал, который сейчас переформатируется.
В финале Никулин выводит разговор на планетарный масштаб. Есть понятие «глобальная деревня» (Global Village). Благодаря интернету и блогерам (привет Данияру!), границы стираются. Вы можете сидеть в глухом хуторе, доить козу, и при этом быть включенным в мировую повестку.
Это меняет правила игры. Раньше село «медвежьим углом». Сейчас это может быть выходом на другой уровень жизни. Никулин подчеркивает: мы видим, как горожане с сельскими корнями реконструируют пространство. Это огромный процесс. Это не дауншифтинг, это апгрейд.
Да, у нас есть проблемы. В региона Нечерноземья — демографическая яма. Но посмотрите на Юг, на Кавказ — там другая крайность, аграрное перенаселение. Россия — она разная. И единого рецепта нет.
Но есть универсальный инструмент — культура. Она как тот самый цемент, который не дает фундаменту развалиться. «Давайте возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», — цитирует Никулин Окуджаву. И это не пафос. Это единственная рабочая стратегия выживания в эпоху турбулентности. Городу нужно село, а селу нужен город. И только вместе они создают страну.
Основано на содержании открытого разговора «Культура села: язык, форма и содержание» в рамках выставки AGRAVIA 2026.