Стамбул дышал пряностями и морем, а семнадцатилетняя Фатьма Султан, дочь падишаха Сулеймана, дышала свободой. Эта свобода носила имя Савджи-паши. Ему было сорок девять, его бороду тронула седина, а в уголках глаз залегли морщинки от прожитых лет и увиденных битв. Но для Фатьмы он был не стариком, а целой вселенной, полной историй, мудрости и удивительного спокойствия.
Их встречи были невинны, как весенний цветок. Они гуляли по садам Топкапы, где паша рассказывал ей о далеких землях, о звездах, по которым он ориентировался в походах, о стихах, которые читал в шатре под грохот пушек. Фатьма, юная и впечатлительная, впитывала каждое его слово. Ей нравилось, как он слушает ее щебетание о дворцовых пустяках с серьезным вниманием, будто от ее слов зависела судьба империи. Однажды, гуляя по пыльной дороге за пределами дворца, она, не задумываясь, наклонилась и смахнула пыль с полы его тяжелого халата. Савджи-паша замер, тронутый этим детским, искренним жестом. В ее глазах он видел не страсть, а чистое, светлое обожание ученицы к своему наставнику.
Естественно, во дворце их связь вызвала бурю. Султан Сулейман хмурил брови, видя свою юную дочь рядом с мужчиной, который годился ей в отцы. Хюррем-султан, ее мачеха, была еще более категорична.
— Он околдовал ее, — шипела она мужу. — Этот старый лис хочет породниться с династией! Фатьма еще дитя, она не понимает, чего он добивается.
Но Фатьма не видела в их отношениях ничего предосудительного. Они ни разу даже не держались за руки, а о поцелуях не шло и речи. Для нее Савджи-паша был другом, самым близким и понимающим человеком на свете.
И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все изменилось. Гнев отца сменился на милость, а холодность Хюррем — на показное радушие. Однажды вечером Султан объявил, что после долгих раздумий он дает согласие на брак своей дочери с верным ему Савджи-пашой. Фатьма была ошеломлена, но в то же время обрадована — теперь ее дружбу никто не будет осуждать.
За несколько дней до свадьбы Хюррем позвала падчерицу в свои покои. Отпустив служанок, она начала говорить с Фатьмой мягким, вкрадчивым голосом о таинствах брачной ночи.
— Ты станешь женщиной, Фатьма, — говорила Хюррем, подробно описывая обязанности жены перед мужем. — Твое тело больше не будет принадлежать только тебе. Савджи-паша будет твоим господином, и ты должна будешь дарить ему ласку, принимать его…
С каждым словом лицо Фатьмы становилось все бледнее. Образ мудрого друга, с которым она гуляла по садам, начал рассыпаться. На его месте возникал другой — образ мужчины, чужого, старого, который будет прикасаться к ней, целовать ее… Ее невинность, которую она так берегла, должна будет принадлежать ему. Внезапно, как удар молнии, пришло осознание: она не любит его. Не той любовью, о которой шептались служанки и пели поэты. Ее чувство было чистым восхищением, дочерней привязанностью, но не страстью женщины к мужчине. И мысль о том, что она должна будет отдать ему свое тело, наполнила ее ледяным ужасом.
Никях прошел с пышностью, достойной дочери падишаха. Золото, шелка, сотни гостей, благовония и тихая музыка — все это казалось Фатьме дурным сном. Она двигалась, улыбалась и принимала поздравления как искусно сделанная кукла, внутри которой все застыло от страха. Савджи-паша, ее новоиспеченный муж, смотрел на нее с нежностью и гордостью, не замечая застывшего ужаса в ее огромных глазах.
Когда двери их покоев закрылись, отрезая их от остального мира, Фатьма почувствовала, как воздух стал густым и тяжелым. Савджи подошел к ней, его лицо, которое раньше казалось ей таким мудрым и добрым, теперь выглядело старым, изрезанным морщинами. Он взял ее лицо в свои ладони, теплые и сухие, и наклонился для поцелуя.
Его губы коснулись ее. Это было не похоже ни на что, что она могла себе представить. Сухие, колючие от щетины, они вызвали в ней волну отвращения, такую сильную, что ее едва не стошнило. Она отпрянула, задыхаясь.
— Простите, паша… Мне… мне нужно выйти, — пролепетала она, прижимая руку ко рту. — Всего на пару минут.
Савджи, хоть и был удивлен, улыбнулся снисходительно. Юная невеста, конечно, она напугана.
— Иди, моя газель, — мягко сказал он. — Я буду ждать.
Это было все, что ей нужно. Выскользнув из комнаты, Фатьма не пошла в уборную. Она, подхватив тяжелые юбки, бросилась бежать. По пустым ночным коридорам, вниз по лестницам для слуг, через кухонный двор и, наконец, через маленькую, незапертую калитку в стене — на свободу.
Ночной Стамбул встретил ее лабиринтом темных, узких улочек. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, пугая бездомных собак. Ее роскошное свадебное платье цеплялось за грязные стены, волосы растрепались. Она пряталась в тени, когда слышала шаги стражи, забивалась в самые темные закоулки, молясь, чтобы ее не нашли. Она была дочерью Султана, но сейчас — лишь загнанным зверьком.
Погоня не заставила себя ждать. К утру весь город гудел. Стража прочесывала квартал за кварталом. Фатьма, измученная и голодная, нашла убежище в заброшенной голубятне на крыше старого караван-сарая. Отсюда она видела суету внизу и понимала — это конец.
Именно там, среди воркования голубей и запаха помета, он ее и нашел. Не стража, не янычары. Савджи-паша сам поднялся на крышу. Он выглядел уставшим, его халат был испачкан, но в глазах не было гнева. Только безграничная печаль.
Фатьма вжалась в стену, готовая к крику, к мольбам, к худшему. Она проиграла. Сейчас он силой заберет ее обратно, и ее ждет позор и ненавистная супружеская постель.
— Фатьма, — тихо сказал он, не приближаясь. — Я все понял. Еще вчера, когда ты отшатнулась от меня.
Она молча смотрела на него, не веря своим ушам.
— Я стар, дитя мое, — продолжил он с горькой усмешкой. — Стар и, видимо, глуп. Я видел в твоих глазах обожание и принял его за любовь. Я думал, что смогу дать тебе счастье, оберегать тебя… Но я не учел одного. Я не могу заставить тебя желать меня.
Он сделал шаг вперед, и Фатьма вздрогнула. Но он лишь протянул руку и коснулся не ее щеки или волос, а лишь края ее испачканного, порванного рукава. Его прикосновение было легким, почти невесомым, как прикосновение отца, утешающего напуганного ребенка.
— Твой отец и Хюррем-султан… они дали согласие не потому, что поверили в нашу любовь, — его голос был тихим, чтобы слышала только она. — Империи нужен был мой флот и моя верность в грядущей войне с персами. Твоя рука была ценой этого союза. Я был ослеплен честью и собственным эго, думая, что смогу завоевать твое сердце. Но сердце не крепость, его нельзя взять штурмом.
Фатьма перестала дрожать. Она смотрела на него, и ужас в ее душе медленно сменялся изумлением. Он не был монстром. Он был тем же мудрым и добрым человеком, с которым она гуляла по садам. Человеком, который попал в ту же ловушку дворцовых интриг, что и она.
— Что… что теперь будет? — прошептала она, ее голос был хриплым от долгого молчания и слез. — Меня вернут во дворец… опозорят…
— Никто тебя не опозорит, — твердо сказал Савджи-паша. Он опустил руку и сделал шаг назад, давая ей пространство. — Мы вернемся. Но не во дворец. Мы поедем в мой приморский особняк. Ты будешь жить там как моя жена, но лишь на людях. Я дам тебе свои лучшие покои, свою библиотеку, своих слуг. Я буду твоим защитником и другом, как и прежде. Никто и никогда не посмеет прикоснуться к тебе без твоего желания. Я даю тебе слово паши.
Фатьма не могла поверить. Свобода, которой она так жаждала, пришла не в побеге, а в этом неожиданном обещании.
— Но зачем? — недоуменно спросила она. — Вы можете просто… отказаться от меня. Сказать Султану, что я недостойна.
Савджи-паша горько усмехнулся.
— И что тогда с тобой будет? Тебя либо запрут в Старом дворце до конца дней как опозорившую семью, либо выдадут замуж за какого-нибудь жестокого наместника в далекой провинции, которому будет плевать на твои чувства. Нет, Фатьма-султан. Под моей защитой ты будешь в большей безопасности, чем даже в отцовском дворце. Мы будем играть свои роли. Я — верный муж и соратник падишаха. А ты… ты будешь просто жить. Читать книги, гулять у моря, учиться. Ты еще так молода, у тебя впереди целая жизнь. Я не стану тем, кто ее отнимет.
Он повернулся и посмотрел на просыпающийся Стамбул, на золотой блеск куполов в лучах восходящего солнца.
— Я слишком долго был солдатом, чтобы не понимать ценность мира. А твой мир, твое спокойствие — это то, что я могу и обязан защищать. Теперь это мой новый долг. Пойдем, дитя мое. Нас ждут.
Он протянул ей руку, на этот раз ладонью вверх. И Фатьма, после мгновения колебаний, вложила свою маленькую, испачканную ладонь в его большую и сильную. Она больше не чувствовала отвращения. Только огромное, всепоглощающее облегчение и робкую благодарность.
Они спустились с крыши вместе. Она — сбежавшая невеста, он — обманутый муж. Но для всего мира они были мужем и женой, а в тайне друг для друга — заложниками одной игры, ставшими самыми неожиданными и верными союзниками. Ее тюрьма обернулась самым надежным убежищем, а ее страх — началом самой странной и преданной дружбы во всей Османской империи.
Жизнь в приморском особняке Савджи-паши оказалась не похожей ни на строгий этикет дворца Топкапы, ни на тот кошмар, что рисовало воображение Фатьмы. Это был мир тишины, нарушаемой лишь криком чаек и шелестом волн. Особняк, построенный из светлого камня и темного дерева, утопал в саду, где росли кипарисы, гранаты и дикие розы, чей аромат смешивался с соленым дыханием Мраморного моря.
Савджи-паша сдержал свое слово с точностью военачальника, выполняющего приказ. Фатьме выделили лучшее крыло дома с балконом, выходящим прямо на море. Ее покои были обставлены не с показной роскошью, а с изысканным вкусом: персидские ковры, на которых тонула нога, низкие диваны, обитые синим бархатом, и книжные шкафы из резного ореха, которые паша немедленно приказал наполнить книгами из своей стамбульской библиотеки.
Первые недели Фатьма жила как испуганный зверек, все еще ожидая подвоха. Она вздрагивала от каждого шага за дверью, говорила со слугами шепотом и большую часть времени проводила на своем балконе, глядя на бесконечную синеву воды. Савджи-паша не нарушал ее уединения. Она видела его лишь изредка, во время общих трапез, которые он настоял проводить вместе, «чтобы не вызывать лишних толков у прислуги». Эти обеды и ужины были молчаливыми и напряженными. Фатьма едва прикасалась к еде, а паша, казалось, был погружен в свои мысли, лишь изредка поднимая на нее взгляд, полный непонятной смеси печали и заботы.
Перелом наступил спустя месяц. Однажды утром, гуляя по саду, Фатьма увидела, как Савджи-паша сидит на каменной скамье у обрыва и чинит старую рыболовную сеть. Его большие, привыкшие к рукояти сабли пальцы неловко, но упорно перебирали тонкие веревки. Это было настолько неожиданное и простое зрелище, что Фатьма замерла. Он не был ни грозным пашой, ни отвергнутым мужем. Он был просто человеком, занятым мирным, обыденным делом.
Она подошла ближе. Он поднял голову, и в его глазах не было ни тени укора.
— Доброе утро, султанша, — сказал он спокойно, будто они каждый день вот так встречались в саду.
— Доброе утро, паша, — ответила она, впервые за долгое время не чувствуя удушающего кома в горле. — Что вы делаете?
— Старый рыбак научил меня этому ремеслу, когда я был еще мальчишкой, до того, как отец отправил меня в корпус янычар, — он показал на прореху в сети. — Говорил, что умение чинить то, что порвалось, — самое важное в жизни. Будь то сеть, отношения или собственная душа.
Эти простые слова, сказанные без всякого пафоса, тронули Фатьму. Она присела на край скамьи, на безопасном расстоянии, и стала молча наблюдать. Впервые с той ужасной ночи они были вместе, и это не вызывало у нее паники.
Этот день стал началом их новой, странной дружбы. Фатьма начала выходить из своей скорлупы. Она стала задавать ему вопросы о книгах в библиотеке, и он с увлечением рассказывал ей о персидских поэтах и греческих философах. Иногда они вместе гуляли по берегу моря. Он, высокий и прямой, как скала, и она, хрупкая, как морская раковина, идущая чуть поодаль. Он рассказывал ей о созвездиях, указывая на ночное небо, а она — о своих детских мечтах, о которых никогда не решалась говорить даже с отцом.
Она узнала, что у него никогда не было своей семьи. Всю жизнь он посвятил Империи, походам и сражениям. Он был женат на войне, и теперь, в свои сорок девять, впервые столкнулся с миром, в котором нужно было не завоевывать, а понимать. И он учился этому с тем же упорством, с каким чинил старую сеть.
Однажды во дворец дошли слухи. Не о разладе, а, наоборот, о странной идиллии. Говорили, что Савджи-паша души не чает в своей юной жене, что он построил для нее рай на земле и исполняет любой ее каприз. Хюррем-султан была довольна — политический союз крепчал. Султан Сулейман был спокоен — его дочь, казалось, была счастлива. Никто не знал правды, скрытой за стенами приморского особняка.
Но их хрупкий мир не мог длиться вечно. Спустя полгода Савджи-пашу срочно вызвали в столицу. Назревала новая война, и его флот был нужен как никогда. Перед отъездом он пришел к Фатьме.
— Я могу отсутствовать долго, — сказал он, глядя на нее серьезно. — Возможно, год, возможно, больше. Ты будешь здесь в полной безопасности. Я оставил самые строгие приказы. Но я хочу, чтобы ты знала…
Он замолчал, подбирая слова.
— Я благодарен тебе, Фатьма. Ты вернула в мой дом жизнь, которую я и не думал уже когда-либо обрести. Жизнь, в которой есть не только звон сабель и шелест карт, но и тихий шелест страниц и шум прибоя. Береги себя.
Фатьма смотрела на него, и впервые ей стало страшно не за себя, а за него. Этот седовласый, уставший мужчина, который стал ее единственным другом и защитником, снова уходил на войну, где его ждали смерть и кровь.
— И вы… берегите себя, паша, — прошептала она.
Он лишь кивнул, развернулся и ушел, не оглядываясь.
Время потекло иначе. Дни, прежде наполненные их тихими беседами, опустели. Фатьма с головой ушла в книги, изучала языки, астрономию по картам, оставленным пашой, и даже начала писать стихи — неумелые, но искренние, полные соленого ветра и тоски по единственному человеку, который ее понимал. Она управляла домом с неожиданной для себя твердостью, и слуги, видя ее спокойную уверенность, уважали и любили свою юную госпожу. Она взрослела. Семнадцатилетняя испуганная девочка превращалась в восемнадцатилетнюю женщину, знающую цену доброте и одиночеству.
Вести с фронта приходили редко. Султанский флот под командованием Савджи-паши одерживал одну победу за другой. Его имя гремело по всей Империи. Фатьма с гордостью слушала эти новости, и ее сердце сжималось от тревоги.
Прошел почти год. Однажды вечером, когда Фатьма сидела на своем балконе, глядя на лунную дорожку на воде, в ворота особняка постучали. Это был гонец из дворца. Его лицо было серым от усталости и пыли. Он привез письмо от Хюррем-султан.
Сердце Фатьмы ухнуло вниз.
Дрожащими руками она сломала печать. Строки, написанные каллиграфическим почерком мачехи, были короткими и безжалостными. В решающей морской битве эскадра Савджи-паши попала в засаду. Он сражался как лев, но его флагманский корабль был взорван. Выживших не было. Великий Савджи-паша, герой Империи, пал в бою. Письмо заканчивалось сухим соболезнованием и приказом готовиться к возвращению во дворец Топкапы. Ее роль вдовы героя была окончена.
Фатьма не закричала и не заплакала, глядя на письмо, а мир вокруг нее рассыпался в беззвучную пыль. Она потеряла не мужа, которого у нее никогда не было, а своего единственного друга и защитника. Впервые за этот год она почувствовала себя по-настоящему одинокой и беззащитной, ведь ее убежище пало вместе с его флагманским кораблем. Теперь ее ждал дворец Топкапы, где она снова станет лишь разменной монетой в чужих интригах. Но теперь это была не испуганная девочка, а вдова героя, в чьем сердце навсегда поселилась мудрость и печаль старого солдата, подарившего ей год свободы.