ГЛАВА 13. КВЕСТ С ОБЪЯСНЕНИЕМ И ПОРУЧЕНИЕМ
Первый луч солнца, острый как лезвие, прорезал пыльный воздух комнаты и упал прямо на закрытые веки Шарика. Он заворчал, попытался отвернуться, но свет преследовал его. Сознание возвращалось медленно, словно из густого тумана. Сначала — только физические ощущения: жёсткий диван под боком, холодный воздух, щемящее чувство голода в животе. Потом — обрывки памяти, которые складывались в ужасную картину: ночь, грубые руки, холод металла на лапах, маски, ужас, и леденящие душу слова: «Мы и есть полиция». От одного этого воспоминания сердце заколотилось так сильно, что стало трудно дышать.
Шарик открыл глаза. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, уставившись в потолок с паутиной трещин. Потом медленно, как старик, поднялся и сел на краю дивана. Шерсть на загривке стояла дыбом. Он оглядел комнату. Пустота. Абсолютная, гнетущая пустота. Голые стены, окрашенные когда-то в грязно-зелёный цвет, теперь покрытые пятнами. Пыльный линолеум на полу. В углу — старый платяной шкаф с полуоторванной дверцей, за которой зияла чернота. На тумбочке рядом с диваном лежал новенький смартфон. Чёрный, глянцевый, холодный.
Он потянулся, взял его. Лапа дрожала. Телефон разблокировался от одного прикосновения его подушечки. Он открыл список контактов. Пусто. Полная, оглушительная пустота. Он лихорадочно стал прокручивать, открывать разные вкладки — ничего. Ни одного знакомого имени, ни одного номера. Он попытался напрячь память, вспомнить хоть одну цифру. Номер дома в Простоквашино? Номер московской квартиры, где жили родители Дяди Фёдора? Его ум, обычно занятый планами для новых видео и мыслями о приключениях, дал сбой, выдавая только белый шум паники. Все номера всегда, всегда хранились в памяти его старого, верного телефона, который теперь остался там, в гамаке, в разгромленном доме. Осознание своей полной, абсолютной отрезанности от всего знакомого и дорогого сдавило горло тисками. Из его глаз, помимо воли, выкатилась тяжёлая, круглая, обжигающе горячая слеза. Она проложила мокрую дорожку по рыжей шерсти на щеке. Он смахнул её тыльной стороной лапы, шершавой и привычной, и издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Нужно было двигаться. Сидеть и плакать было бесполезно.
Он сполз с дивана, постоял секунду на дрожащих задних лапах — привычное движение, выработанное годами жизни бок о бок с людьми. Пол был холодным, линолеум неприятно скрипел под когтями. Он побрёл на кухню, волоча за собой сползшее на пол тонкое байковое одеяло.
Кухня оказалась крошечной, стерильно чистой, но безжизненной. На столе, покрытом клеёнкой с выцветшим синим узором, стоял простой белый электрочайник. Рядом лежала запечатанная пачка самого дешёвого чёрного чая «Принцесса Канди», несколько кубиков сахара-рафинада в синей бумажке и маленький треугольный пакетик ультрапастеризованного молока. Он открыл холодильник — внутри зажглась тусклая жёлтая лампочка, пахло холодом и старым пластиком. На единственной полке стоял прозрачный пластиковый контейнер. В нём — аккуратная горка холодного, слипшегося отварного риса и две крупные, уже остывшие, но всё ещё аппетитно пахнущие луком, чесноком и чёрным перцем котлеты. Кто-то позаботился. Как в каком-то странном, минималистичном отеле, где есть всё необходимое для выживания, но нет ни капли души, ни проблеска жизни.
Он налил воды в чайник, щёлкнул выключателем. Пока вода начинала закипать, с тихим, нарастающим шипением и бульканьем, он выложил в стоявшую рядом пустую фаянсовую миску рис и одну котлету. Его передние лапы, эти удивительные, почти полностью человеческие конечности с цепкими, подвижными «пальцами», без малейшего труда справились со столовой ложкой. Он ел медленно, молча, сосредоточенно, стараясь унять мелкую, предательскую дрожь, бегавшую по всему телу от кончика носа до кончика хвоста. Еда была простой, даже пресной, но тёплой и удивительно успокаивающей. Каждый глоток, каждый кусок возвращал его к реальности, вытаскивал из трясины паники.
Затем он заварил чай в большой кружке с надтреснутой ручкой, бросил туда два куска сахара, вылил молоко. Обхватив кружку обеими лапами, чтобы согреть замёрзшие пальцы, он вернулся в гостиную и опустился на край дивана. Смартфон лежал рядом. Почти на автомате, движимый слепой потребностью в хоть какой-то связи с привычным миром, он открыл приложение ВКонтакте и вошёл в свой аккаунт, тыкая лапой в знакомые буквы пароля.
Лента новостей и мессенджер взорвались немедленно. Десятки, сотни уведомлений посыпались одно за другим, заставляя телефон подрагивать в его лапах: «ШАРИК, ТЫ ГДЕ???», «ЖИВОЙ? ОТЗОВИСЬ!», «ВСЯ ЛЕНТА В ШОКЕ!», «ПОЛИЦИЯ ОБЪЯВИЛА В РОЗЫСК!», «ФЕДОР, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ОБЪЯСНИ!», «РЕПОСТИМ ВСЕ! ВЕЗДЕ!», «#ПРОПАЛПЁС #ШАРИК #ПОМОГИТЕНАЙТИ». И среди этого цифрового хаоса, как нож в сердце, — пост Дяди Фёдора, опубликованный глубокой ночью. Короткий, сухой, без эмоциональных украшений, но от каждой строчки у Шарика сжималось горло и подкатывала новая волна тоски: «Друзья. Ночью в нашем доме в Простоквашино неизвестные похитили нашего пса Шарика. Он просто исчез. Дверь была открыта, в доме беспорядок. Полиция была, составила протокол. Но у меня сердце разрывается. Если кто-то что-то видел, слышал — любая информация важна. Он рыжий, среднего размера, очень добрый. Верните его, пожалуйста. Любая помощь».
Шарик не выдержал. Он закрыл глаза, но слёзы текли сами, обильно, оставляя тёмные пятна на шерсти груди. Потом, почти не думая, движимый слепой, животной потребностью закричать в этот мир, дать знать, что он ещё жив, он дрожащей лапой нажал кнопку «Прямой эфир». Зрители посыпались мгновенно, сотнями, тысячами. Его испуганная, заплаканная морда с растрёпанной после сна шерстью и огромными, полными растерянности и тоски глазами заполонила экраны его подписчиков.
«Э-э… Привет всем, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, он сглотнул огромный комок, вставший в горле. — Это… это я, Шарик. Я… я в порядке. В каком-то смысле. Меня… вчера вечером взяли. Но… но мне вроде бы ничего не угрожает. Пока. Я не знаю, где я. Какая-то пустая квартира. Никого нет. Мне вчера… сказали… что нужно будет сегодня утром включить телевизор. Дядя Фёдор, если ты смотришь… я жив. Честное собачье. Не волнуйся так. И Матроскину… Матроскину привет. Сейчас… сейчас я его включу».
Он поставил смартфон на тумбочку, придвинув его поближе к краю и направив камеру на большой плоский телевизор, висевший на стене напротив дивана. Взял со стола чёрный пластиковый пульт. Его лапа заметно дрожала, и он с трудом попадал кнопкой большого пальца на нужные клавиши. Он нажал круглую кнопку питания в центре пульта. Телевизор беззвучно ожил, показав тёмно-синий экран меню умного телевизора. Шарик, плохо разбираясь в современных интерфейсах, лихорадочно покрутил кнопки на пульте, пока не нашёл в списке источников сигнала значок, похожий на флешку. «USB. Медиа». Он выбрал его.
Экран потемнел на долгую, напряжённую секунду, погрузив комнату в тревожную тишину, нарушаемую лишь тихим, почти неслышным гудением матрицы телевизора. Затем заиграла чёткая, качественная, явно профессионально смонтированная видеозапись.
На экране была комната, до боли узнаваемая по десяткам криминальных сериалов и репортажам с мест происшествий. Дежурная часть районного отдела полиции. Столы, заваленные бумагами и мониторами, стойки с рациями на подзарядке, схема района на стене, отмеченная флажками. И на заднем плане — большое, слегка запылённое окно, а прямо по его стеклу, крупными, строгими синими буквами, было нанесено: «ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ». Перед камерой, чуть в стороне от главного дежурного стола, стоял мужчина в парадной форме полиции с генеральскими погонами. Лицо — жёсткое, высеченное будто из старого морёного дуба, с глубокими, резкими морщинами у рта и холодными, пронзительными, всё видящими глазами, которые смотрели прямо в объектив, будто видя Шарика через пространство и время.
«Здравия желаю, Шарик, — раздался ровный, металлический, абсолютно лишённый эмоций голос. Звук был кристально чистым, без малейших помех. — Вы находитесь на специальной, изолированной квартире под оперативным контролем органов внутренних дел. Ваше вчерашнее задержание — часть спланированной и санкционированной операции. Ваша задача на данный момент — выбраться. Но для этого вам необходимо пройти серию испытаний, подтверждающих вашу профпригодность и психофизическую устойчивость для дальнейших действий. Первая подсказка ждёт вас там, где в этом помещении всегда холодно. Вы обязаны оставаться в рамках обозначенной игры. Любые попытки связаться с родственниками или друзьями для координации помощи, любое неподчинение озвученным или письменным инструкциям — приведёт к немедленному прекращению операции с непредсказуемыми для вас последствиями. Вести блог, сообщать о своём состоянии и перемещениях — можете и должны. Это часть условий. Удачи».
Экран погас на две-три напряжённые секунды, погрузив комнату в полную, гнетущую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием Шарика. Затем заиграло другое видео, смонтированное явно в иной, неземной студии, с совершенно иным, почти сверхъестественным качеством изображения.
Фон — абсолютная, бархатная чернота космоса, усыпанная немыслимым количеством немигающих, холодных и бесконечно далёких бриллиантов звёзд. И на этом фоне, в ослепительно-белых, идеально чистых, будто только что сошедших со сборочного конвейера скафандрах с открытыми забралами, стояли две живые легенды. Белка и Стрелка. Белка — с её белоснежной, почти фарфоровой, аккуратно уложенной шерстью и живыми, невероятно умными и тёплыми глазами. Стрелка — более сдержанная, с классическим пёстрым окрасом и внимательным, аналитическим, чуть отстранённым взглядом.
«Привет, землянин!» — весело, с лёгкой, едва уловимой усмешкой в голосе сказала Белка. Её голос звучал чётко, лишь слегка окрашенный искусственным атмосферным фильтром связи. «Слышали, ты тоже захотел к звёздам? Что ж, добро пожаловать в отборочный тур!» Она обменялась быстрым, понимающим взглядом со Стрелкой. «Мы с подругой тут, наверху, тоже когда-то через испытания прошли. Правда, — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень давнего воспоминания, — наши были… попроще. Без этих ваших современных наворотов и интеллектуальных загадок».
Стрелка молча, но очень выразительно кивнула, её взгляд скользнул по камере, изучающе, оценивающе, но без капли враждебности или высокомерия.
«Удачной игры!» — продолжила Белка, и в её тоне появились нотки неподдельного, почти материнского участия и какой-то грустной иронии. «И смотри, не обкакайся от страха! Шутка. Хотя…» — она многозначительно, почти по-дружески подмигнула в камеру. «Полицейские вреда тебе не причинят. Если, конечно, будешь играть строго по их правилам. Мы здесь… присматриваем. И ждём тебя. Наверху».
Видео закончилось так же внезапно, как и началось. Экран снова стал тёмно-синим.
Шарик сидел, не двигаясь, уставившись в пустоту экрана. Его мозг, перегруженный адреналином, недосыпом и чудовищным шоком последних суток, отчаянно, с видимым усилием пытался собрать рассыпающийся пазл из полученных данных. *Испытания. Игра. Полиция. Космос. Белка и Стрелка ждут.* Это было чересчур. Слишком невероятно, слишком похоже на бред, на какую-то жестокую, изощрённую шутку. Но генерал на экране был реален. Его форма, его голос, его кабинет — всё кричало о леденящей душу, бюрократической реальности. И легендарные собаки-космонавты на экране были реальны. Их слова, их взгляды, эта фоновая бездна звёзд… И тогда, сквозь толщу страха, непонимания и унижения, начала пробиваться первая, робкая, но неудержимая жилка надежды. Дикой, запретной, сумасшедшей надежды. Она заставляла сердце биться с бешеной силой где-то в самом горле.
«Там, где всегда холодно…» Морозилка! Он сорвался с дивана, споткнулся о край сползшего одеяла и, едва не упав, побежал на кухню. Распахнул дверцу старого, поскрипывающего, покрытого снаружи пожелтевшими наклейками холодильника. В морозильной камере, поверх наросшей за годы толстой ледяной шубы, лежал один-единственный, аккуратно сложенный вчетверо листок обычной офисной бумаги формата А4. Он вытащил его дрожащей, почти онемевшей от холода и волнения лапой.
На листке была напечатана загадка:
*Там, где тихо шепчут мудрецы в переплётах,
Под номером, что следует за числом весенних месяцев,
Ищи ответ на полке, что считает пятой от входа.
Твой следующий шаг – в городе знаний, где готовят стражей порядка.*
Шарик поморщился, его мозг, никогда не отличавшийся склонностью к лирике и ребусам, напрягся до хруста. «Мудрецы в переплётах»… Книги! Значит, библиотека. «Число весенних месяцев»… март, апрель, май. Три. Значит, нужна книга под номером четыре. «Пятая полка от входа»… И последняя, самая простая строка. «Город знаний, где готовят стражей порядка»… Это же явно Университет МВД! В Королёве, где он сейчас, такого нет. Значит, нужно ехать в Москву.
Он схватил со стола смартфон. Прямой эфир всё ещё шёл. В комментариях уже бушевала настоящая буря: зрители ломали голову вместе с ним, предлагали десятки вариантов, спорили, шутили, паниковали.
«Ребята, – сказал Шарик в камеру, и в его голосе, сквозь остатки страха, уже пробивалась первая, робкая, но живая искорка азарта. – Кажись, я понял. Мне надо в библиотеку. Найти какую-то книгу. А потом, судя по всему, в Университет МВД. Это же… это же как в самом крутом боевике или в компьютерной игре! Настоящий квест!»
Он быстро нашёл в картах адрес центральной городской библиотеки, через приложение вызвал такси (к его удивлению, карта в приложении уже была привязана и с балансом), сунул записку… ему некуда было её сунуть, так как он был совершенно гол. Он просто зажал её в лапе и, бросив последний взгляд на пустую квартиру, выскочил в подъезд. Дверь за ним, как он и предполагал, не заблокировалась.
Таксист, немолодой мужчина в клетчатой кепке и ветровке, лишь на секунду задержал взгляд на необычном, абсолютно голом пассажире на заднем сиденье, но промолчал — в Москве, видимо, видывал и не такое. В библиотеке Шарик, к изумлению немногочисленных утренних читателей и строгой библиотекарши за столом справок, прошмыгнул прямо к нужному стеллажу с общественно-политической литературой. На пятой полке от входа он, тщательно сверяясь с номерами на корешках, нашёл потрёпанный временем учебник по криминалистике с номером «4». Внутри, между страницами, посвящёнными дактилоскопии, лежала следующая записка с напечатанным на ней крупным QR-кодом и лаконичным адресом: *Учебный полигон Университета МВД России им. В.Я. Кикотя. Зона имитации места происшествия.*
Дальше был час езды по пробкам, КПП университета с суровым охранником в камуфляже, который, сверив что-то на планшете, молча кивнул и пропустил пса на территорию. На полигоне, среди разбросанных макетов разбитых машин, «квартиры» с выбитой дверью и меловых контуров на асфальте, лежал манекен в гражданской одежде. Рядом стоял открытый чемоданчик криминалиста с кисточками, порошками и свёртками. Шарик, продолжая вести прямой эфир под оглушительный гул комментариев («Шарик, ты что, в МВД учишься???», «Что происходит?!», «Это постановка?»), с комичной, но искренней серьёзностью начал «осматривать место происшествия»: фотографировал «улики» на телефон, зарисовывал примерный план в блокноте, который нашёлся рядом. Потом, нащупав у манекена на груди едва заметную пластиковую кнопку, имитирующую отсутствие пульса, принялся его «спасать» — с невероятным усердием делал непрямой массаж сердца, чередуя с искусственным дыханием, пыхтя, потея и приговаривая в микрофон: «Держись, браток! Ты должен жить! Выше нос!». Это зрелище собирало десятки тысяч просмотров.
Из внутреннего кармана куртки манекена он достал следующий, распечатанный на бумаге QR-код. Отсканировав его камерой телефона, он получил координаты в ближайший лесопарк «Лосиный Остров». Такси, оплаченное всё той же волшебной картой, доставило его к указанному входу. Добравшись пешком по тропинке до указанных GPS-координат, Шарик нашёл старый, могучий дуб с облупившейся корой. На его шершавой поверхности, приколотая простой канцелярской кнопкой, болталась последняя записка. Он, уже уставший, но охваченный азартом охотника за сокровищами, сорвал её.
Текст был коротким и зловещим: *«Ты прошёл проверку на сообразительность, базовые знания и решимость. Осталось последнее, самое простое и самое сложное – столкнуться лицом к лицу с тем, что пугает тебя больше всего на этом пути. Развернись».*
Сердце Шарика провалилось куда-то в пятки, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что стало больно. Кровь отхлынула от морды. Он медленно, будто против воли, повернулся на месте, всё ещё держа телефон на вытянутой лапе.
Позади него, в трёх метрах, молча, словно возникшие из самой тени сосен, стояли двое. Те самые двое. В той же чёрной гражданской одежде – кожаных куртках и простых джинсах, но теперь без масок-балаклав. Капитаны полиции Иванов и Соколов. Их лица были усталыми, невозмутимыми, а глаза смотрели на него без злобы, но с некой твёрдой, неизбежной решимостью, которая была страшнее любой угрозы.
От неожиданности, от нахлынувшего леденящего ужаса, который он испытывал именно к этим людям, ко всему, что они олицетворяли, всё произошло мгновенно и абсолютно непроизвольно. Мышцы живота и таза свело в болезненном, неконтролируемом спазме. Тёплая струя хлынула по внутренней стороне его задних лап, пропитывая шерсть и капая на сухую прошлогоднюю листву. А следом, с мягким, неприличным, отчётливо слышным в лесной тишине звуком, из-под него на землю выпала аккуратная, тёмная какашка. Он ахнул от стыда, ужаса и полной потери контроля, поскользнулся на мокрой листве и собственном дерьме, грузно упал набок, испачкав шерсть на боку, и разрыдался, лёжа в луже мочи, беспомощно всхлипывая перед объективом, за которым наблюдали теперь уже, наверное, миллионы.
Капитан Иванов сделал два спокойных, чётких шага вперёд. Его лицо в кадре было абсолютно бесстрастным, как у человека, выполняющего рутинную работу. Он наклонился, аккуратно взял у Шарика из ослабевших, дрожащих лап телефон, поднял его так, чтобы его собственное лицо заполнило весь экран у зрителей.
**«Прямой эфир завершён. Игра окончена. Всё под контролем»**, – ровным, не допускающим возражений, казённым голосом произнёс он и нажал кнопку завершения трансляции. Экраны у тысяч подписчиков потемнели.
– Всё, Свекольников. Поднимайся, – сказал капитан Соколов, не без добродушия, но и без лишней сентиментальности. Он наклонился, взял пса под мышки и помог встать. Шарик стоял, обвисший, дрожащий, с мокрой, грязной шерстью на задних лапах и боку, от него исходил едкий запах страха и позора. – Ты прошёл. Молодец, что уж там. Даже последнее, неформализованное испытание на стрессоустойчивость… сдал. Так сказать, с перевыполнением плана по всем физиологическим параметрам. Ну, поехали.
Его не стали связывать, не надевали наручников. Просто взяли под руки, почти понесли, так как ноги Шарика плохо слушались, и проводили к ждавшей на ближайшей лесной дороге уазику-«буханке» грязно-зелёного цвета. Внутри на сиденьях лежали свёртки с чистыми полотенцами, пачкой влажных салфеток и большой пластиковой бутылкой воды.
Но машина тронулась не в сторону вокзала. Через двадцать минут неспешной езды она остановилась у невзрачного, но уютного кафе «У Юры» на одной из тихих окраинных улиц. Вывеска была потёртой, в витрине — гирлянда из жёлтых лампочек и бумажная снежинка, оставшаяся с прошлого Нового года.
– Заходи, – коротко кивнул Иванов, открывая стеклянную дверь с звякающим колокольчиком.
Внутри пахло настоящим, крепким молотым кофе, топлёным маслом, свежей сдобой и чем-то домашним, неуловимо знакомым. Было пусто, только за стойкой с стареньким кассовым аппаратом дремала полная, добродушная женщина лет пятидесяти — бариста, повар и официант в одном лице. Они выбрали столик в самом дальнем углу, у окна, за которым копошился серый московский двор-колодец. Иванов сделал знак женщине.
– Три кофе. И пончиков. С пудрой.
Через несколько минут на стол поставили три дымящиеся чашки с густой ароматной жидкостью и тарелку с горкой пухлых, золотистых пончиков, обильно обвалянных в белоснежной сахарной пудре.
– Американская традиция, – с лёгкой, усталой усмешкой произнёс Соколов, отламывая кусок от своего пончика. – Копы и пончики. Всегда думал, это голливудский миф. Ан нет, и у нас случается.
Шарик молча сидел, съёжившись на стуле, не решаясь дотронуться до еды. Он был грязный, пропахший мочой, страхом и унижением. Он чувствовал, как на него косятся из-за стойки, и готов был провалиться сквозь землю.
– Расслабься, – сказал Иванов, отодвигая к нему чашку и тарелку. Его тон был уже не оперативно-командным, а почти обыденным, уставшим. – Всё, что было – позади. Официальная часть закончилась там, в лесу. То, что сейчас – неофициальная. Разбор полётов, так сказать. Ешь. Потом поговорим.
Шарик медленно, неуверенно взял один пончик. Его лапы всё ещё мелко дрожали. Он откусил крошечный кусочек. Сладкая, тающая пудра прилипла к его носу и усам. Он запил глотком горького, обжигающего кофе. Тело постепенно, очень медленно начинало согреваться и приходить в себя.
– Зачем? – наконец выдохнул он, не поднимая глаз от тарелки. Голос был тихим, сорванным, чужим. – Зачем всё это было? Зачем меня… похищать? Зачем этот цирк с библиотекой, с манекеном? Зачем пугать до… до такого? – Он махнул лапой в сторону своих всё ещё влажных задних ног.
Иванов отхлебнул кофе, поставил чашку на блюдце с негромким стуком.
– Ты ведь писал письмо. В Роскосмос. О том, что хочешь в космос, к Белке и Стрелке.
Шарик кивнул, крошки пончика неприятно застряли у него в горле.
– Оно не просто дошло. Его прочитали. Причём не просто чиновники. Его прочитали они сами. – Иванов жестом указал куда-то вверх, в направлении, где, по его мнению, должна была быть Луна. – И они вышли на связь с определёнными людьми на Земле. С очень высокими людьми. И попросили. Нашли, мол, такого пса. Мечтателя. Привезите. Но… не просто так. Устройте ему… проверку. Испытание. Чтобы он сам понял, куда лезет. И чтобы мы поняли, на что он способен. Чтобы это не был подарок судьбы, а заслуженный, выстраданный шанс.
– Но почему через полицию? Почему как преступника? – голос Шарика дрогнул. – С масками, с наручниками… Я думал…
– Потому что это единственный способ сделать всё быстро, чисто и без лишних глаз, – вступил Соколов. Он говорил практично, как о самом обычном рабочем процессе. – Операция по задержанию подозреваемого. Все формальности, все рычаги, весь транспорт, вся связь – у нас в руках. Никакой лишней бюрократии, согласований с местными властями, объяснений родственникам, поисков спонсоров или волонтёров. Взяли, привезли, проверили. Чистая механика. А этот квест… Это была их, звёздных, идея. Белки и Стрелки. Они же помнят, как их самих когда-то ловили эти… собаколовы. Взяли, посадили в тёмный фургон, повезли в неизвестность, на Байконур. Они сказали: «Пусть и он пройдёт свой путь. Но сделайте это… с вызовом. С элементами игры, с головоломками. Чтобы запомнил. Чтобы ценил каждую ступеньку». Ну, мы и добавили от себя – библиотека, университет… чтобы и мозги проверить.
– А тот генерал? Дежурная часть? – Шарик вспомнил суровое лицо на экране.
– Наше непосредственное начальство. Товарищ генерал. Он в курсе. Всё согласовано на самом верху. Этот «спектакль» – часть большой, совершенно секретной программы, в которую ты теперь, волей-неволей, вписан. Ты теперь не просто Шарик из деревни Простоквашино, интернет-блогер. Ты – кандидат. Потенциальный участник нештатной, экспериментальной программы на лунной научной станции «Селенит». Понял теперь масштаб?
Шарик уставился на них, его челюсть медленно отвисла. Он перевёл взгляд на запотевшее окно, на серый двор, снова на лица полицейских. Всё это было настолько грандиозно, невероятно и нелепо одновременно, что мозг отказывался принимать информацию целиком. Это была какая-то космическая сказка, рассказанная людьми в кожанках за чашкой кофе.
– Я… я правда могу полететь? К ним? – он прошептал, и голос его сорвался на самый противный, визгливый писк надежды и неверия.
– Можешь попробовать, – сказал Иванов, и в его глазах, обычно холодных, на мгновение мелькнуло что-то вроде понимания, даже уважения. – Сначала – подготовка. Жёсткая, как у всех. Медицина, психология, физподготовка, теория, симуляторы, центрифуга. Если пройдёшь отбор здесь, на Земле, не сломаешься – тогда будем говорить о том, что дальше. О полёте.
Шарик молчал, переваривая. Страх, обида, унижение постепенно отступали, уступая место потрясению, невероятному изумлению и дикому, всепоглощающему волнению, от которого кружилась голова и подкашивались ноги.
– А Дядя Фёдор? Матроскин? – спросил он тихо. – Они же… они думают, меня похитили маньяки или бандиты. Он в панике, я видел пост… Я должен ему позвонить, написать…
– С ним свяжемся. Официально. Объясним в рамках допустимого. Что ты жив, здоров и участвуешь в секретной государственной программе. Подпишешь бумаги о неразглашении. Но не сейчас. Сначала тебе нужно оказаться там, куда тебя везут. И прийти в себя. Привести в порядок… ну, себя.
Они допили кофе, доели пончики. Шарик почувствовал, как сладость и кофеин понемногу возвращают ему силы, проясняют мысли. Соколов расплатился наличными, оставив на столике щедрые чаевые.
– Есть ещё один пункт в нашем сегодняшнем маршруте, – сказал он, поднимаясь. – Надо заехать по дороге на вокзал. Выполнить одно небольшое, но важное поручение. От тех самых, кто тебя ждёт.
Они снова сели в «буханку». Теперь Шарика повезли в обычный московский спальный район, к панельной девятиэтажке, ничем не отличающейся от сотен других. Поднялись на третий этаж. Иванов постучал в дверь с табличкой «13Б». Дверь открылась почти сразу, будто за ней ждали. На пороге стояла… никого. Дверь была открыта в пустую прихожую.
– Заходите, – раздался молодой, звонкий голос из глубины квартиры. – Мы здесь!
Они вошли. В небольшой, но уютной комнате, явно служившей гостиной и детской одновременно, на ковре возились три щенка. Это были Бублик, Дина и Рекс – дети Белки и Казбека. Они подросли с тех пор, как Шарик видел их последний раз по телевизору, но были ещё вполне щенками. Увидев гостей, они с радостным визгом бросились к двери, обнюхивая сапоги полицейских, тычась мокрыми носами в лапы Шарика.
– Тихо, тихо, малыши! – сказал Рекс, самый крупный и, видимо, самый ответственный. – Мы одни, мама и папа на вахте, но они знают, что вы приедете.
Иванов поставил на стол большой пакет.
– Вот, передали вам, – сказал он. – С орбиты. От Белки и Казбека. Говорят, очень скучают и безумно гордятся вашими успехами в учёбе. Велели купить вам чего-нибудь вкусного, но… э-э… не самого полезного. Мы, правда, интерпретировали «вкусное» на своё усмотрение. И есть просьба – научить вас кое-чему современному.
Щенки с любопытством заглянули в пакет. Там лежали не игрушки, а три баночки безалкогольного тонизирующего напитка специальной марки и новая, яркая карта оплаты.
– А теперь, – сказал Соколов, – выполняем вторую часть просьбы. Одеваемся по-быстрому, идём в ближайший магазин. Будем осваивать прогресс.
Через пять минут вся необычная процессия – два полицейских капитана, три взволнованных щенка и совершенно ошалевший, голый пёс-блогер – вышла на улицу и направилась в соседний супермаркет «У дома». У входа Соколов остановился и, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с щенками, объяснил:
– Видите эти аппараты с конвейером и экраном? Это кассы самообслуживания. Скоро, наверное, все так будут делать. Нужно самому, без кассира, отсканировать штрих-код с каждого товара, положить его в зону упаковки, а потом оплатить картой, приложив её вот к этому месту. Это полезный навык для самостоятельной жизни. Поняли задачу?
Щенки, очень серьёзные и сосредоточенные, кивали. Под наблюдением капитанов и Шарика они выбрали по одной баночке напитка (ту самую, что была в пакете), аккуратно погрузили их в небольшую тележку и подкатили к свободной кассе. Дина, самая шустрая и любознательная, первой подняла баночку и, встав на задние лапки, поднесла её к стеклу сканера. Раздался удовлетворённый «бип!». Рекс, самый технически подкованный, тут же взял баночку и положил в зону для упакованных товаров. Бублик, чуть растерявшись, пытался отсканировать свою собственную лапу, что вызвало сдержанную улыбку у капитана Соколова. Всё закончилось успешно – на экране высветилась сумма. Рекс взял в зубы новенькую карту, подаренную родителями, и, с помощью Иванова, приложил её к терминалу. Прозвучал победный сигнал об оплате, и чек медленно выполз из щели.
– Молодцы! – искренне похвалил Иванов. – Теперь вы знаете, как это делается. Но правило номер один, которое передали родители: только в особых случаях и только с разрешения взрослых. Это не самая полезная вещь, понимаете?
Щенки радостно закивали, гордые своим новым умением. Они уже представляли, как расскажут об этом маме и папе на следующем сеансе связи.
На обратном пути, уже у подъезда своей пятиэтажки, Рекс, самый старший, тихо отвел Иванова в сторону, пока другие возились с пакетами.
– Передайте им… – он кивнул в сторону неба, – что мы всё поняли. Что мы гордимся ими. И что… мы тоже будем стараться. И этого… нового пса. – Он кивнул на Шарика, который стоял в стороне, чувствуя себя немного лишним. – Скажите, что удачи ему. От всех нас.
Иванов кивнул, положив ладонь на голову щенка.
– Обязательно передам.
Попрощавшись, они поехали на Казанский вокзал. В отдельном купе плацкартного поезда Москва–Байконур Шарик наконец-то смог как следует помыться в крошечном душе, который оказался в конце вагона. Он стоял под тёплыми, почти горячими струями, смывая с шерсти и кожи липкий пот страха, запах мочи, частички земли и позора леса. Он смотрел на стекающую грязную воду и не верил всему, что произошло за этот один-единственный, бесконечно длинный день. Он мылся долго, тщательно, пока кожа под шерстью не начала пощипывать. Потом высушился жёстким вагонным полотенцем и вышел, дрожа уже от другого – от предвкушения и ужаса перед тем, что ждёт впереди.
На Байконуре, в уже знакомом административном корпусе, его ждал не капитан Иванов и не Соколов. Его встретил Майор – немецкая овчарка в идеально отглаженном комбинезоне инструктора, с холодными янтарными глазами.
– Поздравляю с успешным прохождением вступительного, ознакомительного этапа, кандидат Свекольников, – сказал он без тени улыбки или поздравления в голосе. – Теперь начинается настоящее. Первое – формальности.
Его повели по длинному, ярко освещённому коридору. Сначала – в медицинский кабинет, где с него, всё ещё голого, сняли все антропометрические данные. Потом – в комнату, похожую на кабинет криминалистики. Там его поставили на маленькую подставку возле стенда с ростомерной линейкой. Вспышка фотоаппарата ослепила его. «Анфас. Профиль». Потом взяли его передние лапы и, с помощью специального валика и чёрной краски, сняли отпечатки подушечек. «Для личного дела и пропуска».
После этого ему выдали его первую собственную вещь на новом месте – синий тренировочный комбинезон из грубой ткани, с молнией спереди и пустыми, тёмно-синими шевронами на спине и плечах, куда позже, видимо, должны были пришить какие-то знаки. Натягивать его на голое, ещё влажное тело было неудобно, ткань казалась колючей.
И, наконец, кульминация «прибытия». Его проводили в узкий, длинный бетонный коридор, освещённый тусклыми люминесцентными лампами. С обеих сторон тянулись одинаковые металлические двери с глазками. Одну из таких дверей открыли. Внутри была камера. Не тюремная, конечно, но намеренно аскетичная, почти монашеская. Бетонные стены, бетонный пол. У дальней стены – одна железная, привинченная к полу койка («шконка», как с издевкой называли их в полиции) с тонким, жёстким матрацем и свёрнутым в валик байковым одеялом. Справа от входа – раковина из нержавеющей стали с одной холодной водой. И прямо рядом с ней, в полу – не ящик, не лоток, а вмонтированная в бетон чаша из той же нержавейки, с канализационным отверстием посередине и слабыми намёками на систему автоматического смыва. Рядом на стене – держатель с огромным, промышленным рулоном серой, грубой, самой дешёвой туалетной бумаги.
– Вот твоё новое жилище. На время начального курса адаптации и подготовки, – сказал Майор с порога, не заходя внутрь. Его голос эхом отражался от голых стен. – Правила просты: тишина, порядок, беспрекословное выполнение распорядка дня. Подъём в шесть ноль-ноль. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Всё остальное время – занято. Вопросы?
Шарик молчал, глотая воздух. Вопросов было миллион, но язык не поворачивался.
– Отлично. Отдыхай, – кивнул Майор. – Завтра начинается твоё первое занятие. По физической подготовке. Со мной.
Дверь закрылась с негромким, но абсолютно окончательным щелчком тяжёлого замка. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Её нарушал только далёкий, ровный, никогда не прекращающийся гул космодрома – звук работающих генераторов, машин, может быть, готовящихся к старту ракет. Звук того мира, в который он так отчаянно рвался.
Шарик медленно подошёл к койке, сел на её край. Пружины жалобно скрипнули под ним. Он сидел так долго, уставившись в противоположную стену, потом медленно лёг на спину, уложив лапы на груди. Он смотрел в серый бетонный потолок, где в защищённой решёткой плафоне горела лампа дневного света, издавая едва слышное гудение. От раковины пахло хлоркой и ржавчиной. От стального лотка в полу не пахло ничем – он был идеально вымыт и дезинфицирован.
Он не верил. Не верил, что всё это происходит наяву. Что вчера в это время он сладко спал в своём гамаке в Простоквашино, а сегодня лежит в камере на Байконуре. Что его детская, такая далёкая и смешная мечта «полететь к звёздам» обернулась такой странной, пугающей, унизительной, бюрократической и одновременно невероятно реальной дорогой. Он закрыл глаза, пытаясь представить не чёрный космос, а лицо Дяди Фёдора, запах пирогов Матроскина, скрип половиц в родном доме. Но перед внутренним взором чётче всплывали другие лица: генерала на экране, Белки и Стрелки на фоне звёзд, капитанов в масках и без, их усталые глаза в кафе, и… своё собственное отражение в тёмном окне поезда, уносящего его прочь от всего знакомого.
Мечта сбывалась. Но какой ценой и в какой, чудовищно неожиданной, упаковке — он пока не мог осознать до конца. Он был голым псом в чужом комбинезоне, в бетонной коробке, на краю космодрома. И он был на шаг ближе к звёздам, чем когда-либо в своей жизни. Это осознание, горькое и сладкое одновременно, наконец сомкнуло ему веки. Гул космодрома стал колыбельной. Завтра начиналась его новая жизнь. Настоящая.
