Лопата на войне — это жизнь. Вырыл окопчик и лежи спокойно, говорили на фронте. Но когда начинался дождь, траншея превращалась в ловушку.
Вода поднималась до пояса. Иногда выше. Сидеть приходилось часами, пока обстрел не прекратится. Выбраться — значит погибнуть под пулями.
И сидели. Потому что жить хотелось.
Ветеран Беляев вспоминал эти часы без прикрас. Холодная вода сковывала ноги, тело немело, но шевелиться было нельзя. Снаряды свистели над головой, осколки чиркали по краю окопа. Земля защищала, но цена за эту защиту была жестокой.
Летом на южных участках фронта было проще. Теплая погода позволяла устроиться почти в любом укромном месте. Под деревом, в развалинах сарая, на сухой земле под открытым небом.
Главное — выставить охрану и не забыть о часовых.
Но передовая не знала комфорта. Там каждый момент отдыха был украден у войны. Короткий, тревожный, с оружием под рукой.
Когда погода менялась, начиналось настоящее испытание. Распутица превращала землю в непроходимое месиво. Устроить ночлег в такой грязи было невозможно.
Солдаты спали где придется. И как придется.
Сталинградская зима 1942-43 годов била по всем. В ноябре столбик термометра опустился до минус 25. В декабре — до минус 30. Казалось, хуже быть не может.
Январь показал, что может. Минус 40. Февраль добавил еще пять градусов вниз.
Минус 45 по Цельсию. Цифры, за которыми стоят тысячи обмороженных конечностей и замерзших насмерть бойцов.
В таких условиях костер становился смертным приговором. Огонь ночью — это маяк для вражеской авиации. Дым днем — мишень для артиллерии. Разводить можно было только в исключительных случаях, в строго определенных местах, вдали от линии фронта.
Бойцы нашли выход. Печка из обычного металлического ведра стала спасением.
Простая конструкция: ведро, несколько отверстий для тяги, щепки или сухой навоз для топлива. Раскалялась докрасна, давала крохи тепла, но главное — поддерживала морально.
Можно было прижать к ней мокрые валенки. Правда, тогда под брезентом начинало густо пахнуть горелой шерстью и потом.
Николай Никулин оставил воспоминания об одной такой ночевке. Разгребли снег около подбитой «Пантеры», рассчитывая хоть с одной стороны загородиться стальным боком от обстрела. Копать землю не получилось — луговина оказалась болотистой.
Убежище вышло жалким. Снежные стенки по периметру, сверху плащ-палатка вместо крыши.
От ветра спасало. От мороза — нет.
Под бок положили крышки от снарядных ящиков, чтобы не лежать на голом снегу. Легли все впритирку, на один бок. Так и спали — поворачиваясь разом, по команде.
В центре пыхтела их печурка из ведра. Раскаленная, почти не греющая, но такая важная.
Никулин написал с горькой иронией: "Трудно что-либо придумать уютнее!"
Тем, кто воевал на танках, повезло чуть больше. Машина давала хоть какую-то защиту от ветра и снега. Механик-водитель спал в своем кресле, радист — в своем. Заряжающий с наводчиком устраивались на боеукладке.
Константин Шипов был невысокого роста, и это его спасало. Поднимал орудие, на казенник пушки клал крышки от боеукладки, ложился, что-нибудь под голову, ноги — в нишу башни.
Умещался. Другим приходилось хуже.
Когда позиции стояли долго, бойцы строили блиндажи и землянки. Работа адская — таскать тяжелые бревна в три слоя, когда руки еле слушаются от усталости. Но результат того стоил.
Такое укрытие защищало и от осадков, и от осколков, и от ветра.
Иван Мельников с Ленинградского фронта вспоминал свой блиндаж с теплотой. Вход под землей, земляные ступеньки вниз, на дверях плащ-палатка. Внутри проход, по бокам нары, покрытые соломой.
Роскошь по фронтовым меркам.
Командиры, конечно, жили лучше. Самые укрепленные блиндажи, самые теплые дома в деревнях — им. Рядовым такой комфорт снился редко. Особенно в начале войны, когда все трещало по швам.
Но была экипировка. Зимняя, спасительная.
Мельников перечислял: кальсоны, рубашка, суконная гимнастерка, ватник и ватные штаны, валенки, шапка-ушанка, рукавицы. Набор скромный, но в Сталинградские морозы каждая вещь была на вес золота.
Беляев вспоминал новые шинели как чудо. Солдатская шинель — самая волосатая, грубая, тяжелая. Но на фронте она значила всё.
Постель, одеяло, подушка — всё в одном.
Ложишься на половину шинели, подтягиваешь ноги к подбородку, второй половиной накрываешься и подтыкаешь со всех сторон. Сначала холодно — лежишь и дрожишь мелкой дрожью. Потом от дыхания становится почти тепло.
Встаешь утром — шинель примерзла к земле намертво.
Лопатой подрубали слой земли и поднимали шинель вместе с ним. Комом. Потом земля сама отваливалась.
Горячая еда была не менее важна, чем тепло. Но в начале войны с провизией случались перебои. Бойцы голодали. Иногда сутками.
Михаил Заворотный рассказывал про зиму 41-42 года под Москвой. Сорокаградусные морозы, постоянное движение — то наступление, то отступление. Никакой позиционной войны, никакого обустроенного быта.
Обед? О чем вы.
Раз в день старшина приносил термос с баландой. Называлась она просто — "пища". Варили из того, что было, где-то неподалеку, лишь бы враг не увидел дым.
Буханку хлеба резали двуручной пилой. На морозе хлеб превращался в камень.
Бойцы прятали свой паек под шинель, к телу, чтобы согреть хоть немного. Иначе зубы ломались о ледяную корку.
Со временем ситуация улучшилась. Полевые кухни стали работать четче, продукты доходили даже до самых опасных участков. Логистика налаживалась, несмотря на бомбежки и обстрелы.
Красная Армия училась воевать. В том числе — кормить своих солдат.
Но те первые зимы, когда приходилось спать стоя в затопленных окопах, греться у печки из ведра и пилить хлеб, потому что иначе не откусить — эти зимы остались в памяти навсегда.
Выжить в таких условиях было подвигом. Каждый день, каждую ночь.
Лопата на войне — это жизнь. Но жизнь эта требовала цену, о которой мирному человеку трудно даже представить.