Сергей приехал на похороны матери с таким выражением лица, будто его оторвали от чего-то крайне важного. Впрочем, так оно и было — он потом сам рассказывал гостям на поминках, что пришлось отменить командировку в Казань, а там такие контракты намечались, такие перспективы.
— Мама была святой женщиной, — говорил он, поднимая рюмку водки. — Мы её никогда не забудем. За неё, за Анну Ильиничну.
Вера сидела в углу и смотрела на брата с каким-то отстранённым удивлением. Пять лет она не слышала от него ничего, кроме дежурных поздравлений с праздниками, а тут — речи, слёзы, воспоминания о том, какой замечательной была покойная.
Соседка тётя Нина, которая помогала Вере последний год, покосилась на неё с сочувствием. Она-то знала, что последние пять лет Анна Ильинична не то что блины испечь — ложку до рта донести не могла. И что Вера эту ложку ей подносила три раза в день, а потом ещё вытирала то, что проливалось на подбородок.
Когда последняя соседка ушла, забрав с собой пустые кастрюли, Сергей наконец снял с себя маску скорбящего сына. Он прошёлся по комнатам, постучал костяшками пальцев по стене в большой комнате и присвистнул.
— Убитая квартира, конечно, — констатировал он. — Но метраж хороший. Я прикинул — миллионов за десять уйдёт, если не торопиться.
— Серёжа, девять дней ещё не прошло, — Вера собирала тарелки в раковину. — Побойся бога.
— Бог богом, а рынок недвижимости ждать не будет. Я уже и риелтора на примете имею. Продадим, поделим — и все довольны.
— Поделим?
— Ну а как? Нас двое наследников. Тебе половина, мне половина. По пять миллионов на нос. Ты купишь себе студию где-нибудь на окраине, тебе одной много не надо. А я ипотеку закрою наконец.
Вера медленно вытерла руки о фартук. Тот самый фартук, в котором она пять лет кормила мать с ложечки, протирала её от пролежней и меняла простыни посреди ночи.
— Давай не сегодня, Серёжа.
— А когда? Я же не могу тут торчать вечно. У меня работа, семья.
Он ушёл в гостиницу, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение какой-то нелепости происходящего.
Пять лет назад всё было по-другому. Вера тогда работала воспитателем в детском саду и навещала мать по выходным. А потом случился тот звонок.
— Вера, это «скорая», ваша мать упала, перелом шейки бедра.
— Операцию делать нельзя, — сказал врач. — Возраст, сердце. Вы должны понимать, что ходить она, скорее всего, больше не будет.
Первым делом она позвонила Сергею.
— Серёжа, маме нужен уход. Постоянный. Или сиделка за сорок тысяч, или мы с тобой по очереди.
— Вер, ты чего? У меня работа, ипотека, дети. А ты же бюджетница, у тебя график гибкий. Может, покрутишься как-нибудь? А я буду помогать по возможности.
— По возможности — это сколько?
— Ну, тысячи две-три смогу подкидывать. Иногда.
Вера хотела сказать, что две-три тысячи — это упаковка памперсов на неделю. Что одни лекарства обходятся в пятнадцать тысяч в месяц. Но мать лежала в больнице, и кто-то должен был о ней позаботиться.
— Хорошо, — сказала она. — Я разберусь.
Первый год был самым тяжёлым. Вера уволилась из садика, перебралась жить к матери. Оформила инвалидность, выбила все льготы, научилась делать уколы и обрабатывать пролежни.
Анна Ильинична поначалу была в сознании и очень переживала.
— Верочка, ты прости меня. Я не хотела так.
— Мама, не говори глупостей. Всё будет хорошо.
Но «хорошо» не становилось. Деменция подкрадывалась постепенно. Сначала мать забывала, какой сегодня день. Потом перестала узнавать соседей. А потом однажды посмотрела на Веру и спросила:
— Девушка, а вы кто?
Сергей за первый год приехал три раза. На Новый год — с апельсинами, которые маме нельзя было есть. На день рождения — с конфетами и пафосной речью. Каждый раз сидел полчаса, неловко поглядывая на часы.
— Серёж, может, хоть на выходные останешься? Я бы отдохнула.
— Вер, ну ты же понимаешь. Оксана одна с детьми. Ты лучше скажи, деньги нужны?
— Нужны.
— Я переведу. На днях.
Он переводил. Иногда. Две тысячи раз в два-три месяца. Вера перестала считать эти подачки.
Ближе к концу первого года, в один из редких «светлых» дней, Вера решилась на разговор с матерью.
— Мама, нам нужно поговорить. О квартире. Сергей не помогает и не будет. Если с тобой что-то случится — он приедет и заберёт половину. А я останусь ни с чем.
Мать долго смотрела в потолок. Морщинистые веки подрагивали.
— Я знаю, Верочка. Сделаем так: позвони юристу. Есть одна штука — договор ренты. Пожизненного содержания с иждивением. Ты мне — уход, я тебе — квартиру. Всё официально.
— Мама...
— Не спорь. Серёжка не заслужил эти метры. А ты — заслужила.
К нотариусу поехали через неделю. Пришлось вызывать специальное такси для инвалидов — последние деньги.
— Вы понимаете, Анна Ильинична, что после подписания договора квартира перейдёт в собственность дочери? — спрашивала нотариус.
— Понимаю.
— А вы осознаёте, что ваш сын лишается права на наследование этой квартиры?
Мать посмотрела твёрдо:
— Моему сыну сорок два года. За этот год он ни разу не предложил реальную помощь. Ни разу. Верка одна тянет. Так что — да, осознаю.
Они подписали договор. Вера получила толстую пачку документов и странное чувство, будто совершила что-то неправильное.
— Не кисни, — сказала мать в такси. — Ты честно заработала. И ещё заработаешь. Я же не завтра помру.
Она прожила ещё четыре года.
На второй год деменция усилилась. Анна Ильинична кричала по ночам, звала покойного мужа, пыталась встать и падала. Вера спала урывками, по три-четыре часа.
Однажды посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Серое лицо, тёмные круги, волосы непонятного цвета. Зуб болел давно, но лечить было некогда и не на что.
Последние четыре года Вера вспоминала как бесконечный кошмар. Мать перестала узнавать её совсем. Кричала, царапалась, выбрасывала еду.
Вера вела учёт. Каждый чек из аптеки подшивался в папку. Каждая квитанция за коммунальные услуги.
Памперсы для взрослых — четыре тысячи в месяц. Лекарства — от десяти до пятнадцати. Специальное питание — ещё пять. Противопролежневый матрас — двадцать две тысячи, пришлось продать последнюю золотую цепочку.
Пенсия матери уходила вся. Своих денег тоже не хватало: Вера нашла подработку, по вечерам вязала на заказ шапки, когда мать засыпала.
Сергей звонил по праздникам. Иногда присылал электронные открытки — бесплатные.
— Как там мама?
— Так же. Приезжай, сам посмотришь.
— Да сейчас никак. Может, на майские...
На майские он не приезжал. За четыре года — ни разу.
Анна Ильинична умерла тихо, под утро. Вера проснулась от того, что в комнате стало слишком тихо — пропало тяжёлое хриплое дыхание.
Она оформила все документы, выбрала гроб, заказала место на кладбище. И только потом позвонила Сергею.
— Мама умерла. Похороны в субботу.
— Как умерла? А что случилось?
— Серёжа, ей было восемьдесят два. И она пять лет лежала.
Он приехал. С женой, которая выглядела так, будто её заставили прийти. С дешёвым букетом гвоздик.
Полгода пролетели незаметно. Вера приходила в себя медленно. Впервые за пять лет могла спать всю ночь. Впервые могла выйти из дома на целый день.
Но Сергей выдохнуть не дал.
Он приехал в марте — без предупреждения, с женой и большим кожаным портфелем.
— Верка, привет! Полгода прошло? Пора наследство оформлять!
— Здравствуй, Серёжа.
— Я тут с риелтором созванивался. За десять продать реально, если косметический ремонт сделать.
— Серёжа...
— Погоди. Значит, так: тебе пять миллионов, мне пять. По справедливости. Ты, конечно, тут жила все эти годы бесплатно, так что, по-хорошему, тебе бы поменьше. Но я не жадный.
Вера смотрела на брата и пыталась понять — он серьёзно?
— Давай завтра к нотариусу, — сказала она. — Там всё обсудим.
К нотариусу пошли втроём. Та же контора, та же строгая женщина в очках.
— Мы по поводу наследства, — бодро начал Сергей. — Мать умерла полгода назад. Квартира трёхкомнатная. Наследников двое — я и сестра.
Нотариус посмотрела в компьютер, пощёлкала мышкой.
— Заявление принять могу. Однако должна вас предупредить: наследовать по данному адресу нечего.
— В смысле — нечего? Там трёхкомнатная квартира!
— Квартира не принадлежала Анне Ильиничне на момент смерти. Право собственности было передано в две тысячи двадцатом году по договору пожизненного содержания с иждивением.
— Кому передано?!
— Вере Павловне Соловьёвой. Вашей сестре.
Тишина стала осязаемой. Сергей медленно повернулся к Вере.
— Ты оформила дарственную? Когда мать уже не соображала?!
— Нет, Серёжа. Не дарственную.
— А что тогда?! Завещание подделала?!
Вера достала из сумки папку.
— Договор пожизненного содержания с иждивением. Заверенный нотариально, зарегистрированный в Росреестре. Пять лет назад. Когда мама была в ясном уме и сама это предложила.
Сергей выхватил папку, стал листать. Руки у него тряслись.
— Это можно оспорить! Она воспользовалась маминым маразмом! Заставила подписать!
— Договор заключён в две тысячи двадцатом году, — ровным голосом произнесла нотариус. — На тот момент Анна Ильинична была полностью дееспособна. Подтверждается справкой от психиатра, выданной непосредственно перед сделкой.
— Но потом у неё деменция началась!
— После заключения договора. Это не является основанием для расторжения, если условия договора добросовестно исполнялись.
Сергей перевёл взгляд на сестру.
— Какие условия?
Вера открыла другую папку.
— Вот чеки за памперсы. За пять лет — двести сорок тысяч. Вот лекарства — около семисот тысяч. Квитанции за коммунальные услуги. Договор на противопролежневый матрас. Акты проверки из органов опеки — они приходили дважды в год, всё фиксировали.
— Ты всё подстроила! С самого начала!
— Нет, Серёжа. Это мама так решила. Она знала тебя лучше, чем ты сам себя знаешь.
— Она была больная!
— Она всё понимала. Понимала, что ты за год ни разу толком не приехал. Что присылал по две тысячи раз в три месяца. Что я продала украшения на лекарства. Что я пять лет не спала нормально.
— Это был твой выбор!
— Просто кто-то должен был это делать. А ты — не мог. Ипотека, работа, дети. У тебя всегда находились причины.
На улице шёл мелкий дождь. Сергей догнал её у выхода из нотариальной конторы.
— Вера, подожди. Давай поговорим нормально. Мы же родные люди.
— Родные? Ты пять лет не появлялся. Мать тебя звала, плакала по ночам. «Где Серёженька? Почему не едет?» А я врала, что ты занят. Занят, Серёжа. А ты просто не приезжал.
— Я не мог!
— У тебя были причины. А у меня были пролежни, подгузники и крики по ночам. И ни одного выходного за пять лет. Ни одного.
— Но это несправедливо! Я тоже её сын! Я тоже имею право на наследство!
— Наследство — это то, что остаётся после смерти. Но квартира не осталась. Мама распорядилась ею при жизни. Передала мне. За пять лет ухода.
— Да какой уход?! Ты просто жила здесь задаром!
Вера посмотрела на его дорогое пальто, хорошие кожаные ботинки, часы на запястье.
— У тебя есть где жить. Квартира, машина, работа. А у меня, кроме этих стен и подорванного здоровья, ничего нет. Мне пятьдесят лет. Я пять лет не работала нормально. Зубов половины нет — лечить было не на что. Спина болит так, что по утрам разогнуться не могу.
— Это твои проблемы!
— Да. Мои. Но и квартира — тоже моя. Ты не получишь ни метра. И больше не звони мне.
Она развернулась и пошла. Сергей что-то кричал ей вслед — про суд, про адвокатов, про справедливость. Она не слушала.
Дома было тихо. Непривычно тихо — без хриплого дыхания, без стонов, без скрипа кровати.
Вера сняла со стены старый ковёр — висел ещё с советских времён. Открыла окно, впустила свежий воздух вместе с каплями дождя.
На кухне нашла бутылку вина, оставшуюся с поминок. Налила бокал, заказала пиццу. Впервые за пять лет позволила себе такое.
Телефон зазвонил — Сергей. Сбросила. Перезвонил — снова сбросила. Написал сообщение: «Это ещё не конец. Я найду адвокатов».
Вера прочитала и удалила.
Пиццу привезли через полчаса. Она ела прямо из коробки, запивала вином и смотрела в окно на вечерний город. Огни машин, прохожие с зонтиками, обычная жизнь. Жизнь, от которой она была отрезана пять лет.
Она была одна. Впервые за много лет — совершенно одна.
Странное чувство. Не радость. И не облегчение. Скорее — пустота. Огромная, звенящая пустота на том месте, где раньше были обязательства, тревоги, бессонные ночи.
Но в этой пустоте было что-то ещё. Что-то похожее на свободу.
Вера допила вино, отставила бокал и впервые за пять лет улыбнулась — просто так, без причины.
Квартира была её. Честно заработанная. Оплаченная потом, слезами и здоровьем.
А Сергей пусть судится. Пусть ищет адвокатов, пусть тратит деньги на юристов. Договор пожизненного содержания с иждивением был составлен по всем правилам, мать на момент подписания была дееспособна, все чеки и акты проверок сохранены.
Пусть попробует доказать, что пять лет непрерывного ухода за лежачей матерью — это «жизнь задаром».