Москва проснулась рано. Январский мороз щипал щёки, дыхание моментально превращалось в пар, но люди всё равно шли и шли к Болотной площади.
Собственно, куда ещё идти в середине XVIII века, если обещают зрелище? Да не простое — казнь самого Емельки Пугачёва, того самого «царя Петра Фёдоровича», под знамёнами которого недавно горели крепости, падали гарнизоны и трещала по швам огромная империя.
У помоста сани и железная клетка, в которой ещё по дороге в город его показывали народу. Теперь дверцу распахнули, и на эшафот выводят невысокого, бородатого, поседевшего мужчину в простой одежде, закованного в кандалы. Ещё пару лет назад он уверенно раздавал «царские грамоты», а теперь его демонстрируют толпе, как когда-то показывали чудеса в балагане.
В толпе шепчутся:
— Говорят, это настоящий Пётр III…
— Да какой он царь, разбойник он! Сколько людей сгубил!
— Тише ты. А то ещё кого-нибудь в клетку посадят.
Колокола отзванивают, священник поднимает крест, солдаты выпрямляют спины. Читают приговор: лишить жизни через отсечение головы, а тело четвертовать. Многим внизу кажется, что слова тонут в ропоте толпы. Но все и так всё понимают: сегодня государство показывает, как оно поступает с теми, кто решился примерить на себя царскую корону без спроса.
Так заканчивается история Пугачёва. Но, как водится, самое интересное в том, как к этой казни пришли и что она должна была сказать всем, кто стоял в тот день на Болотной.
Кто такой «народный царь»
Если отбросить легенды, биография Емельяна Пугачёва начиналась вполне обычно для казака XVIII века. Он родился на Дону, воевал в Семилетней и русско-турецкой войнах, болел, дезертировал, возвращался, снова исчезал. Таких судеб тогда были тысячи. Но у Пугачёва была одна особенность: он попал в эпоху, когда страна была полна слухов и недоговорённостей.
Императора Петра III объявили умершим при странных обстоятельствах — «апоплексический удар» выглядел слишком уж кстати. В народе давно ходили сказки о спасшихся царевичах, подменённых младенцах и чудесных возвращениях. И вот в эту почву падает зерно: невысокий казак заявляет, что он — «чудом спасшийся» Пётр III. Даёт крест целовать, рассказывает будто бы подробности дворцового переворота, обещает всем свободу, старые казачьи вольности и справедливость.
Крестьянам и казакам было не так важно, кем он был «по паспорту». Им важно было слышать:
«С вас снимут налоги. Барщина будет отменена. Земля — вам, а не помещикам».
Пугачёв щедро раздавал грамоты, разжигал обиду на власть и уверял, что возвращает «старый, правильный порядок». В реальности же восстание очень быстро превратилось в кровавый бунт — с казнями чиновников, сожжёнными городками и самосудом. Вот почему для Екатерины II он был не просто разбойником. Он был символом опасного вопроса: а что, если народ поверит, что настоящий царь не тот, кто сидит в Петербурге?
Охота на самозванца: предательство и дорога в клетке
Война Пугачёва с империей длилась недолго по историческим меркам — всего пару лет. Но за это время он успел взять несколько крепостей, потрепать регулярную армию, напугать местных чиновников и всерьёз встревожить двор.
Перелом наступил после поражения под Царицыным. Удача отступила, войско начало таять, союзники разбегались. Осенью 1774 года собственные же казаки решили, что с «царём» пора расставаться. Его выдали властям в обмен на обещание пощады.
Так началась обратная дорога — не к трону, а к эшафоту. Пугачёва посадили в железную клетку. В таком виде его повезли к Волге, в Симбирск, потом дальше, в Москву. Клетка стала его передвижной тюрьмой и одновременно вывеской: смотрите, народ, вот ваш «царь».
По дороге его показывали в городах и селениях. Люди приходили поглазеть, крестились, плевались или молчали. Кто-то шептал: «А вдруг это всё-таки Пётр III?» Кто-то радовался, что казак, из‑за которого сгорело их село, наконец попался. Дорога сама по себе уже была частью наказания. Власть демонстрировала: бунт закончился, вождь обезврежен, империя снова держит всё под контролем.
Секретные допросы: что хотела узнать Екатерина
В Москву Пугачёв попал не прямо на казнь. Сперва были допросы: долгие, подробные, с участием лучших «специалистов» по политическим делам.
В эпоху Екатерины II существовала Тайная экспедиция Сената — своего рода политическая следственная служба. Она занималась не обычной уголовщиной, а теми, кто замахивался на основы власти: заговорщиками, самозванцами, участниками бунтов.
Пугачёва допрашивали не только о том, кого он убил и какие крепости взял. Екатерину интересовало другое:
- Есть ли у него покровители в Петербурге?
- Помогала ли ему какая-нибудь иностранная держава?
- Насколько широки симпатии к нему в армии и среди чиновников?
Проще говоря, императрица хотела понять, был ли Пугачёв случайным пожаром или дымом от большого, ещё не разгоревшегося костра.
На допросах Пугачёв сознался, что он не Пётр III, а простой казак, присвоивший имя умершего императора. Сознался и в том, что никого из «больших людей» за его спиной не стояло. Но это признание было уже не столь важно. Слишком поздно: его «царствование» успело показать, насколько легко в стране загорается народный бунт.
Суд за закрытыми дверями
Пугать народ казнью Пугачёва власть собиралась публично. Но судить его предпочла в тишине.
Его дело рассматривал Верховный уголовный суд. В конце 1774 года судьи заседали фактически за закрытыми дверями. Никакого открытого процесса, свидетелей, многолюдной публики. Только чиновники, бумаги и итоговая бумага с приговором.
Обвинений набралось много:
- самозванство — присвоение чужого имени и титула;
- организация мятежа против законной государыне;
- убийства чиновников, офицеров, солдат;
- поджоги, разграбление городов и крепостей;
- призывы к отмене власти помещиков и изменению государственного строя.
Пугачёв вину признал. С учётом того, что следствие сопровождалось пытками, это неудивительно. Но честно говоря, исход был предрешён и без признаний. В итоге суд приговорил его к демонстративно жестокой смерти: отсечь голову, тело четвертовать, части выставить на колёсах в разных концах города, а потом сжечь.
Суд прошёл тихо. Зато о казни вскоре узнает вся Москва.
Екатерина против смертной казни… и за неё
Вся эта история особенно интересна на фоне одного документа — знаменитого «Наказа» Екатерины II. За несколько лет до Пугачёва императрица составила длинный наставительный текст для Уложенной комиссии, где, вдохновляясь европейскими философами, рассуждала о законах, правах и наказаниях. Там она рассматривала смертную казнь как сомнительное средство, от которого желательно отказаться.
В Российской империи даже был недавний пример — Елизавета Петровна, которая фактически не применяла смертную казнь, заменяя её ссылкой и каторгой.
Но теория — теорией, а реальная политика — отдельно.
В «Наказе» Екатерина всё-таки оставляет для себя лазейку: если есть человек, который, даже сидя в тюрьме, всё равно остаётся угрозой обществу, его можно казнить. И когда появился Пугачёв, эта оговорка пригодилась как нельзя кстати. Для императрицы он был не просто преступником. Он был живым напоминанием о том, что народ способен поверить в другого «царя». А это уже не вопрос гуманизма, а вопрос выживания режима.
Так просвещённая государыня, переписывавшаяся с Вольтером, санкционирует одну из самых громких казней XVIII века.
Казнь как спектакль
10 (21) января 1775 года Москва превратилась в огромный зрительный зал. Болотная площадь — в сцену. А Пугачёв — в главного, но молчаливого актёра.
Место выбрали не случайно. Болотная площадь была традиционной площадкой для казней: недалеко от Кремля, но не на парадной Красной площади. То есть совсем рядом с сердцем власти и в то же время как бы чуть в стороне.
С утра туда потянулся народ. Купцы, ремесленники, солдаты, дворовые, любопытные из окрестных улиц. Пришли и чиновники по долгу службы. Выстроились войска, чтобы поддерживать порядок и одновременно подчеркнуть силу государства.
На помост вывели Пугачёва. Перед ним прочитали приговор. Священник дал ему возможность исповедаться. По одной из версий, перед смертью он обратился к толпе: «Простите, православные».
По распространённому мнению, палач действовал по особому указанию: сначала отсёк голову и только потом началось четвертование. Для современников это выглядело своеобразным компромиссом между привычной жестокостью ритуала и новой, «просвещённой» модой на относительную «гуманность».
Все всё увидели. Все всё поняли. Это был политический спектакль: публично показать, чем заканчивается человек, осмелившийся стать «народным царём».
Как заставить всех забыть
А вот дальше начинается самое любопытное. Сначала государство устроило громкую казнь, а потом попыталось сделать вид, что ничего не было.
Вскоре после казни появился манифест, где восстание Пугачёва предавалось «вечному забвению и глубочайшему молчанию». Рекомендовалось не распространяться на эту тему, не подогревать интерес.
Параллельно началась символическая зачистка:
- реку Яик переименовали в Урал;
- яицких казаков стали называть уральскими;
- станица Зимовейская, родина Пугачёва, превратилась в Потёмкинскую;
- семья Пугачёва сменила фамилию.
Смысл был прост: убрать имена и топонимы, связанные с бунтом, разорвать память.
Всех активных участников восстания ждала тяжёлая участь. Кто-то был казнён, кого-то жестоко наказали кнутом, кому-то вырезали языки или рассекли ноздри, многих отправили в Сибирь. Империя давала понять: память о Пугачёве будет дорогим удовольствием.
Так заканчивалась официальная история бунта. Но было ещё неофициальное, народное продолжение.
Народная память и литературный Пугачёв
Запретить говорить — не значит запретить думать.
Слухи о Пугачёве ходили ещё долго. Где-то рассказывали, что на Болотной казнили не его, а двойника. Где-то — что он сумел бежать и скрывается под чужим именем. Где-то всплывали новые «Пётры III». В народных преданиях Пугачёв часто выглядел совсем не так, как в официальных бумагах. Для многих он был «строгим, но справедливым правителем», который лучше понимал простых людей, чем далёкая Петербургская императрица. Да, он был жесток, но жестокость в преданиях обычно обосновывалась: «иначе было нельзя».
В XIX веке к этой теме подошёл Александр Пушкин. Он работал с архивами, ездил по местам восстания, записывал рассказы очевидцев и услышанные легенды. Так родились «История Пугачёва» и «Капитанская дочка».
У Пушкина Пугачёв — не карикатурный злодей. Это обаятельный, умный и страшный человек. Он может повесить капитана, а может — пощадить дворянскую девушку. Может цапнуть кувшин вина, а может — рассуждать о судьбе и власти.
В XX веке, особенно в советские годы, образ Пугачёва снова изменился. Его стали показывать как лидера «крестьянской войны», предтечу будущих революций. В кино он часто выглядел уже не самозванцем, а почти народным героем.
И вот парадокс: чем больше империя пыталась забыть Пугачёва, тем крепче он врастал в память: сначала как страшилище, потом как герой, потом как сложная, противоречивая фигура.
Спорные истории вокруг Пугачёва
Вокруг Пугачёвской темы до сих пор крутится несколько легенд и спорных сюжетов. В статье про казнь без них никак.
Встречалась ли Екатерина с Пугачёвым?
Одна из самых живучих легенд гласит: накануне казни Екатерина II якобы тайно приехала в Бутырскую тюрьму посмотреть на Пугачёва и лично убедиться, что это не Пётр III. Картина, конечно, кинематографичная: императрица, закутанная в меха, входит в полутёмную камеру, смотрит в глаза самозванцу…
Но документальных подтверждений у этой истории нет. Это красивая легенда, не более.
Был ли суд только формальностью?
С одной стороны, следствие шло долго и тщательно. Екатерина внимательно читала отчёты, заставляла допрашивать свидетелей, интересовалась настроениями в провинции.
С другой — представить себе, что Пугачёва могли помиловать или даже просто оставить в живых, трудно. Слишком громким был бунт, слишком опасным пример «народного царя». Поэтому можно сказать так: суд собирал полезную для власти информацию, но исход дела был политически предрешён.
Насколько «гуманной» была казнь?
Для нашего взгляда сама формулировка «гуманная казнь» звучит странно. Но для XVIII века важно было хотя бы немного смягчить физические мучения при сохранении устрашающего эффекта.
Некоторые исследователи полагают, что палачу Пугачёва действительно велели сначала отсечь голову, а уже потом разделывать тело. Снаружи всё выглядело по-старому страшно, но сам человек, если эта версия верна, уже не испытывал длительных мучений.
В этом — вся двойственность эпохи. Власть хотела казаться просвещённой, но при этом не собиралась отказываться от старых, проверенных способов запугать подданных.
Зачем всё это было нужно власти
Если отбросить эмоции, казнь Пугачёва была сигналом сразу в несколько адресов.
Во‑первых, дворянству и элите. Любой, кто захочет поиграть в «альтернативного царя» или поддержать такого человека, должен был увидеть, чем это кончается. Никаких намёков на милосердие.
Во‑вторых, крестьянам и казакам. Им показывали: бунт приведёт не к свободе, а к ещё большей крови, кнута и ссылке. Условное послание звучало так: «Потерпите, будет хуже».
В‑третьих, Европе. Екатерина не могла позволить себе выглядеть слабой после такого масштабного восстания. Публичная казнь в центре Москвы должна была доказать: империя стабильна, государыня контролирует ситуацию и умеет наводить порядок.
В результате мы видим классический парадокс «просвещённого абсолютизма». Та же рука, которая пишет гуманные рассуждения о законах и правах, подписывает смертный приговор самозванцу.
Вместо эпилога
Болотная площадь давно изменилась. Остались рисунки, документы, литературные образы и спор о том, кем был Пугачёв.
Для одних он так и остаётся жестоким бунтовщиком, из‑за которого горели города и гибли невинные. Для других — человеком, первым громко крикнувшим, что крестьяне и казаки тоже хотят жить по-человечески.
А для власти XVIII века он был прежде всего страшным уроком: народ может поверить не тому человеку.
Вопрос, который неизбежно возникает в конце этой истории: чего больше боялась Екатерина: нового русского бунта или того, как её политика будет выглядеть в глазах Европы?
Как вам кажется? Напишите в комментариях, на чьей вы стороне в этом давнем споре: Екатерины, которая защищала государство любой ценой, или Пугачёва, который решил воевать за «правду» так, как умел с саблей в руках.