Утро в сторожке егеря всегда начиналось не с будильника, а с запаха. Этот запах был густым, многослойным, настоянным на времени. Пахло сушёными белыми грибами, что гирляндами висели под закопчённым потолком, старым рассохшимся деревом сруба, прелой листвой, занесённой с улицы на сапогах, и горьковатым дымком от остывшей за ночь печи. Этот дух въелся в бревенчатые стены, в истёртые до желтизны половицы, в ветхую телогрейку на гвозде и, казалось, в саму кожу деда Егора. Для него это был не просто запах жилья — это был аромат самой жизни, незыблемого спокойствия и вечности, которая текла здесь медленнее, чем в остальном мире.
Но в последние две недели к этому уютному, родному букету примешивался чужеродный, раздражающий химический душок. Пахло нагретым пластиком, канифолью и озоном — запах, от которого у Егора першило в горле.
Егор, кряхтя и морщась от ломоты в пояснице, спустил ноги с высокой лежанки. Суставы отозвались сухим, привычным хрустом, словно несмазанные дверные петли в заброшенном сарае. Старик посидел минуту, глядя на свои узловатые, перевитые венами руки, привыкая к новому дню. Затем он шаркающей походкой подошёл к крохотному оконцу и рукавом фланелевой рубахи протёр запотевшее стекло.
Тайга стояла тихая, величественная, укутанная плотным утренним туманом, словно ватным одеялом. Казалось, мир за окном ещё не проснулся, застыв в молочном безмолвии. Лишь острые верхушки вековых кедров едва проглядывали сквозь эту пелену, обещая, что день будет ясным, но пронзительно холодным.
— Опять свои жужжалки мучаешь? — проворчал Егор, не оборачиваясь, но уже зная ответ.
За его спиной, за грубым дубовым столом, который Егор сколотил тридцать лет назад, царил хаос. Столешница была завалена мотками разноцветных проводов, чёрными корпусами аккумуляторов, какими-то платами и мигающими синими огоньками коробочками. Посреди этого техногенного беспорядка сидел Макс.
Ему было двадцать пять, но в глазах Егора он выглядел сущим мальчишкой, который зачем-то решил поиграть в поход. Выглядел Макс так, словно собрался не в сибирскую тайгу, а на высадку на Марс или, по меньшей мере, на съёмки фантастического боевика. На нём была ярко-оранжевая куртка из хитрой мембранной ткани, которая противно шуршала при каждом, даже самом осторожном вздохе. На запястье громоздились «умные» часы размером с хороший будильник, показывающие давление, пульс и фазы луны, а перед носом мерцал холодным светом большой планшет.
— Это не жужжалки, Егор Ильич, — отозвался Макс, даже не подняв головы. Его пальцы бегло скользили по сенсорному экрану, выстраивая какие-то графики. — Это профессиональный дрон серии «Фантом-4 Про» с тепловизором и лидаром. Наши глаза в небе. Поймите же, мы сегодня сможем осмотреть квадрат Б-4 и скальный массив Зуб Дракона буквально за пятнадцать-двадцать минут. А пешком? Пешком мы бы туда полдня топали, ноги сбивали.
— Ногами топтать полезно, — буркнул Егор, подходя к печке. Он сдвинул чугунную заслонку, поворошил угли и поставил кипятиться закопчённый чайник. — Когда ногами идёшь — землю чувствуешь. Понимаешь, дышит она или затаилась. А твоя эта… муха механическая только ворон пугает да тишину портит. Лес тишину любит, Максим. Тишина здесь — это закон. А ты в неё — с электромотором, как со своим уставом в монастырь.
Вода закипела. Егор щедро сыпнул в железную кружку заварки и бросил пучок сухого чабреца. Аромат степных трав на секунду перебил запах пластика.
Егор снял со стены свою двустволку. Старую, проверенную «тулку» двенадцатого калибра. Ложа из тёмного ореха была отполирована его руками до зеркального блеска за сорок лет верной службы. Металл кое-где потёрся, но механизм работал безупречно. Он переломил стволы, проверил их на свет, привычно щёлкнул замком. Этот сухой, металлический звук был для него музыкой — звуком надёжности.
— Вы опять, дед Егор? — Макс наконец оторвался от экрана и поднял голову.
У парня были светлые, вечно растрёпанные волосы, которые никак не хотели лежать смирно, и глаза человека, привыкшего смотреть на мир через объектив камеры — оценивающе, ищуще композицию.
— Ну зачем вам ружьё? Мы же просто экологический мониторинг проводим. Учёт популяции, карта местности. Вы же сами мне вчера лекцию читали: «Зверя надо беречь, природа — храм». А сами — за ствол.
— Беречь — не значит быть безоружным дураком, — отрезал Егор, накидывая на плечи брезентовую куртку. — В лесу хозяин — медведь, а не блогер с планшетом. Медведь твои права читать не будет, и подписчиков у него нет. А ружьё — это не для убийства. Это для уважения. И для защиты, если хозяин тайги встанет не с той лапы. Собирайся, «натуралист». Зуб Дракона сам себя не осмотрит, раз уж тебе приспичило туда лезть.
---
Они вышли, когда солнце уже начало разгонять туман, пробиваясь сквозь кроны косыми золотыми лучами. Лес встретил их влажной, звенящей прохладой. Воздух был таким вкусным и плотным, что его хотелось пить глотками. Под ногами мягко пружинил толстый, в ладонь, слой мха, щедро усыпанный рыжей прошлогодней хвоей.
Егор шёл первым. Его походка за годы жизни в лесу стала особенной, ни на что не похожей. Он шёл размеренно, экономно, чуть подавшись корпусом вперёд. Его шаг был абсолютно бесшумным. Старик словно перетекал между деревьями, инстинктивно выбирая места, куда поставить ногу, чтобы не хрустнула сухая ветка, чтобы не поехал камень. Он был частью этого леса, одной из его теней.
Макс плёлся сзади, метрах в десяти. Он тяжело дышал, пыхтел и постоянно спотыкался о корни, скрытые во мху. Он то и дело останавливался, чтобы поправить лямки огромного, громоздкого рюкзака, набитого дорогой техникой, запасными батареями и объективами. Каждые пять минут он сверялся с навигатором, висящим на шее.
— Егор Ильич! — в очередной раз крикнул он, нарушая лесное безмолвие. — Мы отклонились от оптимального маршрута на двенадцать градусов к востоку! Навигатор показывает, что прямая линия проходит левее!
Егор даже не замедлил шаг.
— Там бурелом, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Три года назад ветровал был, всё завалило. И кабанья тропа там свежая. Матка с поросятами прошла час назад. Хочешь с ней поздороваться? Свинья с выводком страшнее медведя будет.
Макс поперхнулся воздухом и замолчал, испуганно оглядываясь по сторонам, словно ожидая нападения из кустов.
— Откуда вы знаете? — прошептал он, догоняя егеря. — Я ничего не слышал.
— А ты не ушами слушай. Ты носом чуй, глазами смотри. Вон, кора на осине содрана — чесалась она. Вон помёт парит ещё. А экраны твои… — Егор усмехнулся в бороду, — они кабанов не показывают. Экраны показывают только то, что нарисовано кем-то, кто здесь никогда не бывал.
Они шли уже три часа. Лес вокруг начал меняться. Вековые разлапистые ели сменились корявыми, узловатыми соснами, которые отчаянно цеплялись мощными корнями за скудную каменистую почву. Начался затяжной подъем к Зубу Дракона.
Это место пользовалось дурной славой у местных, да и охотники сюда заходили редко. Скальный пик торчал над тайгой, как гигантский обломанный клык доисторического зверя, серый, неприступный и мрачный. Скалы здесь были острыми, как бритвы, покрытыми скользким чёрным лишайником, а расщелины — глубокими и коварными, спрятанными под наносами веток.
— Всё, привал, — скомандовал Егор, выбрав относительно ровную площадку и усаживаясь на поваленный, выбеленный ветрами ствол лиственницы. Он достал потёртый кисет с табаком-самосадом. — Дальше ногами трудно будет. Осыпь там свежая была, камни «живые», так и норовят из-под подошвы уйти.
Макс сбросил тяжёлый рюкзак с таким облегчением, будто избавился от грехов. Его лицо раскраснелось, покрылось пятнами, модные очки запотели. Он жадно припал к фляге с водой.
— Вот! — отдышавшись, торжествующе воскликнул он, обводя рукой открывшуюся панораму. — Я же говорил! Идеальное место для запуска. Прямая видимость, высота отличная. Я сейчас запущу «птичку», облечу пик по спирали, сниму круговую панораму и проверим те дальние расщелины на наличие гнёзд хищных птиц. Всё в разрешении 4К! National Geographic обзавидуется.
— Жужжать будет сильно, — нахмурился Егор, сворачивая самокрутку. — Там, на верхотуре, эхо гуляет, усиливает любой звук в сто раз. Зверь нынче пугливый, нервный. Не ровён час, спугнём кого.
— Да бросьте вы ворчать, Егор Ильич. Это же двадцать первый век! Технологии! — Макс уже с лихорадочным блеском в глазах распаковывал жёсткий кофр. Его движения, до этого неловкие, стали быстрыми, точными и хищными. В технике этот городской парень разбирался куда лучше, чем в следах зверей.
Через минуту квадрокоптер, похожий на белое хищное насекомое с четырьмя винтами, взмыл в воздух с противным высоким визгом, напоминающим бормашину. Егор поморщился, сплюнул в сторону. Этот звук был чужим здесь, кощунственным среди величия гор и вековой тишины.
Макс уткнулся в планшет, полностью отключившись от реальности. Его пальцы порхали над джойстиками пульта управления.
— Красота какая… — завороженно прошептал он. — Вы только гляньте, Ильич. Вот он, Зуб, как на ладони. Каждая трещинка видна.
Егор нехотя поднялся, подошёл и заглянул через плечо парня. Картинка на экране и правда была удивительно чёткой, сочной. Скалы проплывали внизу, серые, угрюмые, исчерченные вековыми морщинами трещин.
— Ближе подлети, к северному склону, вон туда, под нависающий карниз, — неожиданно для самого себя попросил Егор, ткнув грубым пальцем в экран. — Там тень какая-то странная. Неправильная.
Макс самодовольно ухмыльнулся.
— Ага! Зацепило? Интересно стало? Сейчас сделаем, дед. Высший пилотаж.
Дрон послушно снизился, плавно огибая острый каменный выступ. И тут произошло необъяснимое.
— Что за…? — Макс напрягся, его улыбка исчезла.
Изображение на экране дёрнулось, пошло цветной, кислотной рябью, рассыпаясь на пиксели. Показатели высоты, скорости и дистанции начали скакать хаотично, меняя цифры с бешенной скоростью. Дрон перестал слушаться джойстиков.
— Помехи! Дикие магнитные помехи! — закричал Макс, голос его сорвался на фальцет. Он лихорадочно дёргал стики, пытаясь выровнять аппарат. — Он не реагирует! Режим «Возврат домой» не срабатывает! GPS отвалился!
На экране мелькнула серая, приближающаяся стена скалы. Дрон, словно сойдя с ума, клюнул носом и на полной скорости понёсся прямо в каменный бок Зуба Дракона.
— Нет! Нет! Тормози, сволочь! — орал Макс, белея от ужаса.
Но аппарат, стоимостью в подержанную иномарку, врезался в скалу.
Однако звука удара, скрежета пластика о камень, не последовало. И огненного шара взрыва литий-ионных батарей не было. И обломки не посыпались вниз в пропасть.
На экране, сквозь пляску помех, они увидели невозможное: дрон просто… исчез. Он влетел в твердыню скалы, как горячий нож в масло, словно гранит был лишь голограммой, миражом или густым туманом. На долю секунды камера показала абсолютную темноту, а потом сигнал пропал окончательно. Экран стал чёрным.
Тишина, наступившая после визгливого жужжания, показалась оглушительной, давящей на уши.
— Он… он провалился, — прошептал Макс, его руки дрожали, планшет чуть не выпал из пальцев. — Вы видели? Он прошел сквозь камень! Это что, портал? Глюк?
Егор нахмурил густые, кустистые седые брови. Он смотрел на далёкую скалу, прищурившись, словно прицеливаясь.
— Не сквозь камень, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес он. — Там маскировка. Старая, военная. Сетка, окаменевшая от времени, пыли и дождей. Видел я такое однажды… Давно, ещё при Союзе, на старых объектах. Но думал, здесь всё чисто.
— Там дрон! — Макс вскочил, паника в его голосе мешалась с отчаянием. — Он стоит три моих зарплаты! Там карта памяти! А материал? Там же уникальные кадры аномалии! Егор Ильич, нам надо туда. Пожалуйста! Я не могу его там оставить!
Егор тяжело вздохнул. Он смотрел на трясущиеся руки парня, на его искреннее, почти детское горе по этой «электронной игрушке».
— Ладно, — сказал он, сплёвывая. — Полезли. Только слушай меня беспрекословно. Шаг в шаг. Скажешь слово без спросу — уши надеру.
Подъем, который дрон преодолел за секунды, занял у них больше часа изнурительного труда. Камни были скользкими, осыпь предательски шуршала под ногами. Егору приходилось буквально тащить Макса на себе в трудных местах, подставлять плечо, подавать руку. Городской парень выдохся, его дыхание с хрипом вырывалось из груди, но азарт гнал его вперёд. Когда они добрались до полки под карнизом, оба взмокли.
Вблизи всё стало ясно. То, что снизу, да и с воздуха, казалось монолитной гранитной скалой, на деле было шедевром инженерной маскировки. Искусно натянутая полимерная сеть на титановом каркасе, покрытая слоем напыленного бетона, мхом и пылью. За десятилетия природа сделала своё дело — маскировка стала почти неотличима от породы. Но удар дрона (или, может быть, время и ветра до него) прорвал ветхую, пересохшую ткань. За рваной дырой зияла непроглядная, пугающая темнота.
Макс дрожащими руками достал мощный тактический фонарь. Яркий луч разрезал мрак и выхватил ржавый, изъеденный коррозией край массивной гермодвери. Она была приоткрыта на полметра — видимо, гидравлический механизм давно отказал или заклинил.
— Осторожно, — предупредил Егор, привычным движением снимая ружье с предохранителя. — Не нравится мне это. Запах плохой.
Они боком протиснулись в щель. Воздух внутри был застойным, мёртвым, сухим до першения в горле. И он странно пах — не сыростью и плесенью, как в обычных пещерах, а чем-то острым, наэлектризованным, словно воздух перед сильной грозой, когда волосы встают дыбом.
Коридор был коротким, техническим. Бетонные стены были покрыты странным белесым налётом, похожим на иней, но тёплым на ощупь. Через двадцать метров коридор резко оборвался, и они вышли в пространство, от которого перехватило дыхание.
Макс посветил фонарём, поводил лучом из стороны в сторону и замер. Фонарь, наверное, выпал бы у него из рук, если бы не был пристёгнут страховочным шнурком к запястью.
— Обалдеть… — только и смог выдохнуть он. Слова застряли в горле.
Это был не природный карстовый грот. Это был циклопический рукотворный зал, вырубленный прямо в сердце гранитной горы. Высокие своды терялись во мраке, луч фонаря едва доставал до потолка. Но самое удивительное было внизу и вокруг.
Весь пол, стены и даже часть потолка, насколько хватало глаз, были покрыты гигантскими кристаллами. Они росли хаотично, нагромождаясь друг на друга, прорастая сквозь ржавые металлоконструкции, словно диковинный, инопланетный каменный лес. Кристаллы были прозрачными, матово-белыми, с бритвенно-острыми гранями. Некоторые из них достигали высоты пяти-шести метров — настоящие обелиски.
— Кварц? — благоговейным шепотом спросил Макс, подходя ближе.
— Слишком правильный для кварца, — отозвался Егор. Он чувствовал непонятную, животную тревогу. Волосы на затылке шевелились. Его звериное чутьё, которое никогда не подводило в лесу, здесь молчало. Это пугало больше всего. Здесь не пахло ни зверем, ни человеком. Здесь пахло дремлющей Силой.
Макс, не удержавшись, сделал шаг вперед.
— Э-ге-гей! — крикнул он звонко, проверяя акустику зала.
И в тот же миг пещера ожила.
От звука его голоса ближайший кристалл вдруг вспыхнул изнутри мягким, пульсирующим голубым светом. За ним, по цепочке, загорелся второй, третий. Световая волна побежала по залу, отражаясь от граней, дробясь на тысячи зайчиков. Зал наполнился призрачным сиянием.
— Вау! — гаркнул Макс громче, в восторге.
Свет стал ярче, насыщеннее. Кристаллы начали тихо, на грани слышимости, вибрировать, издавая низкий гул.
— Тихо! — шикнул Егор, больно хватая парня за плечо и дёргая назад. — Ты чего творишь, оглашенный? Обвала захотел?
— Егор Ильич, вы видите? Это же физика! Они реагируют на звук! Это пьезоэлектрики! Гигантские, выращенные пьезоэлементы! Звук — это механическая вибрация, вибрация сжимает кристаллическую решетку, она деформируется и дает ток, а ток вызывает свечение! Это… это гениально! Это вечный источник!
Макс, мгновенно забыв про страх, усталость и потерянный дрон, выхватил камеру. Он бегал между гигантскими светящимися столбами, снимая их с разных ракурсов, бормоча комментарии.
— Ребята, вы не поверите, где я! — шептал он в петличный микрофон. — Это затерянная цивилизация или секретный советский проект «Энергия»! Это порвёт интернет!
Егор шел медленнее, настороженно оглядываясь. Он всматривался в основания кристаллов. Там, под толстым слоем наростов, угадывались очертания промышленных установок, толстых змеящихся кабелей, разбитых пультов управления.
В дальнем углу зала он нашел нечто похожее на операторскую будку. Толстое стекло было выдавлено наружу, приборы внутри заросли кристаллическими друзами, как коралловый риф. На уцелевшем куске стены висела выцветшая, полуистлевшая схема.
Егор, щурясь от голубого света, разобрал несколько слов: «Проект "Резонанс"», «Геофонная связь», «Автономный рост».
Он не был учёным, но был человеком сметливым и повидавшим жизнь.
— Связь, — пробормотал он, проводя пальцем по пыльному пластику. — Они хотели передавать сигнал через землю. Через кору планеты. С помощью этих штук, как через усилители. Чтобы ни спутники, ни радио были не нужны.
Видимо, эксперимент вышел из-под контроля ещё полвека назад. Кристаллы, созданные для резонанса, оказались слишком жизнеспособными. Они начали расти сами по себе, питаясь вибрациями земли, микроземлетрясениями, шумом ветра снаружи. Они заполнили всё пространство, вытеснив своих создателей.
— Егор Ильич! Смотрите! Тсс… — шепот Макса был полон детского восторга.
Егор обернулся. Макс стоял на коленях у группы кристаллов поменьше, напоминающих колючий кустарник.
Среди светящихся граней мелькнула гибкая рыжая тень. Потом еще одна. Маленькие блестящие глазки-бусинки смотрели на людей с любопытством, а не со страхом.
— Соболи, — удивился Егор, опуская ружье. — Баргузинские, ценные… Как они здесь…? Чем живут?
И тут он увидел чудо.
Один из соболей, крупный самец с густым темным мехом, подбежал к тонкой, как лезвие, пластине кристалла. Он развернулся и ловко, сильно ударил по ней пушистым хвостом.
*Дзынннь…* — разнесся по залу чистый, долгий, мелодичный звук, похожий на звон серебряного колокольчика.
Кристалл мгновенно вспыхнул ярче, сменив цвет с голубого на золотистый, и от него пошло ощутимое, плотное тепло. Соболь тут же прижался боком к теплому камню и довольно зажмурился. Рядом другой зверёк ударил лапкой по соседнему кристаллу — тот отозвался более низким тоном и тоже потеплел.
— Они греются! — Макс снимал это крупным планом, забыв дышать. — Вы поняли? Они научились! Они используют звук, чтобы добывать тепло! Это симбиоз! Животные и минералы!
На лице старого егеря, изрезанном морщинами, появилась теплая, мягкая улыбка.
— Ишь ты… Музыканты, — покачал он головой. — Приспособились. Природа, Максим, она такая — своё всегда возьмёт. Даже в холодном камне жизнь нашла лазейку. Умницы.
Это было невероятно красиво и сюрреалистично. Зал, наполненный призрачным светом, и маленькие пушистые зверьки, играющие на смертоносных кристаллах свои мелодии, чтобы согреться в ледяном сердце горы. Симфония выживания.
— Мне нужно снять панораму сверху! Общий план! — Макс, охваченный блогерским азартом, полез на нагромождение камней и кристаллов в центре зала, где свод был выше всего.
— Стой! — крикнул Егор, чувствуя неладное. — Не лезь, дурень! Там неустойчиво! Это ж всё на соплях держится!
Но было поздно. Макс, глядя только в видоискатель камеры, выбирая ракурс получше, наступил на длинный, горизонтально нависающий кристалл. Тот, подточенный временем и собственной тяжестью у основания, не выдержал веса человека.
Раздался сухой, резкий хруст, похожий на пистолетный выстрел.
Огромная сверкающая глыба отломилась и поехала вниз, увлекая за собой Макса и целую лавину мелких камней и осколков.
— Макс! — крик Егора потонул в грохоте.
Грохот обвала, многократно усиленный эхом, заглушил всё. Свет в зале бешено запульсировал от чудовищной акустической вибрации, вспыхнул ослепительно белым, до рези в глазах, и… мгновенно погас, перегрузив систему.
Когда пыль, забившая нос и рот, немного осела, Егор обнаружил себя стоящим в полной, абсолютной, чернильной темноте. Фонарь Макса, видимо, разбился при падении. Фонарь Егора остался в рюкзаке у входа, теперь безнадежно отрезанный завалом.
— Максим! — крикнул Егор в пустоту. Голос его дрогнул. — Отзовись!
Тишина длилась вечность. Затем, из-за груды камней, раздался слабый стон.
— Я… я здесь… — голос парня был тихим, полным боли. — Нога… Придавило плитой. Больно, Ильич… Ох, как больно…
Егор на ощупь, сбивая руки в кровь об острые грани кристаллов, добрался до места завала. Камни перекрыли проход плотной стеной. Макс был где-то там, в каменном мешке, в нише.
— Живой? Голова цела?
— Живой… Но не могу пошевелиться. Камень на бедре. И темно. Страшно, дед… Я ничего не вижу. У меня… кажется, паническая атака начинается. Я задыхаюсь.
Егор ощупал завал. Огромные, холодные глыбы. Сдвинуть их без лома, домкрата или техники было невозможно. Нужно разбирать вручную, по камешку, очень осторожно. Но в такой темноте это было самоубийство — одно неверное движение, один сдвинутый камень-ключ, и вся гора рухнет окончательно, превратив парня в лепешку.
— Посвети чем-нибудь! — взмолился Макс. В его голосе звенели неприкрытые слезы. Он был еще мальчишкой, несмотря на свою модную бороду, гаджеты и понты. Сейчас, в темноте, боли и холоде, вся его бравада слетела, как луковая шелуха, оставив испуганного ребёнка.
— Нету света, Максим. Разбилось всё. Телефон мой там же, у входа, — спокойно сказал Егор, хотя внутри у него всё похолодело от ужаса.
— Я замерзаю… Тут очень холодно… Камень ледяной, он тепло высасывает…
Егор прижался лбом к шершавому граниту. Что делать? Ситуация патовая. Чтобы разобрать завал, нужен свет. Чтобы Макс не замерз до смерти от болевого шока и гипотермии, нужно тепло.
И тут в его памяти всплыла картина, увиденная пять минут назад. Соболь, бьющий хвостом. Звон.
Звук. Звук рождает свет. Звук рождает тепло. Резонанс.
Но говорить просто так или кричать — этого мало. Света будет мало, он будет рваным. Нужен постоянный, мощный, ритмичный, резонирующий звук. Непрерывный поток вибрации.
Егор выпрямился во весь рост. Расправил широкие плечи. Он закрыл глаза, представил лицо своего отца, сурового помора, который когда-то давно, на тяжелом лесосплаве, учил его не бояться ни тяжёлой работы, ни ледяной воды, ни самого чёрта.
— Не дрейфь, парень, — гулко, уверенно сказал Егор в темноту. — Сейчас будет тебе свет. Держись.
И он запел.
Это была не эстрадная песенка, не попса из радио, и даже не застольная частушка. Это была старинная, тягучая, как мёд, песня сибирских староверов-кержаков, которую пел его дед, а тому — его дед. Песня о широкой реке, о тяжёлой доле, о силе человеческого духа, который крепче камня.
Голос у Егора, обычно скрипучий и тихий, оказался неожиданно мощным, глубоким, бархатным басом. Он шел не из горла, а из самой груди, из диафрагмы, заполняя собой всё пространство пещеры, проникая в каждую трещину.
«Ой, то не вечер, то не ве-е-чер…
Ой, мне малым-мало спа-а-лось…»
Сначала ничего не происходило. Темнота стояла стеной. Но Егор не сдавался. Он вложил в голос всю свою жизненную силу, всю свою нерастраченную любовь, всю тревогу за этого непутевого, чужого, но ставшего родным парня, всё свое яростное желание спасти его.
И кристаллы отозвались.
Сначала робко, тусклым мерцанием где-то под потолком, словно проснувшиеся светлячки. Но по мере того, как голос Егора набирал силу, входя в идеальный резонанс с геометрией зала, свет разгорался.
Он был не холодным, мертвенно-голубым, как от резкого крика. Он был золотистым, тёплым, янтарным, живым. Словно солнце взошло под землёй.
Макс, лежащий в каменном гробу, придавленный плитой, вдруг увидел, как пространство вокруг него начинает светиться мягким, волшебным сиянием. Свет лился отовсюду — от стен, от потолка, даже от самого обломка кристалла, придавившего ногу. И вместе со светом пришло благодатное тепло. Камни нагревались. Ледяной холод отступил. Боль в ноге стала терпимой, притупилась. Дикий животный страх ушел, сменившись благоговением.
Егор пел и работал.
«Ой, да во сне привиде-е-лось…»
Он откидывал камни, подсвечивая себе песней. Руки его были уже ободраны в кровь, спина ныла от напряжения, пот заливал глаза, но он не останавливался и не прерывал песню ни на секунду. Если замолчать — свет погаснет. Если замолчать — парень замерзнет и умрёт в темноте.
Вибрация его мощного голоса делала еще одно важное дело — она словно «цементировала» мелкую осыпь, создавая стоячие звуковые волны, которые не давали своду обрушиться дальше. Это была сложная физика, акустика, которой Егор не знал, не учил в институтах, но чувствовал интуитивно, нутром, как чувствует лес.
Прошёл час. Второй.
Горло пересохло, словно наждаком потёрли. Голос начал хрипеть. Но Егор пел. Он пел всё, что знал и помнил: старинные казачьи песни, военные баллады, тихие колыбельные, которые пел полвека назад своей давно умершей жене.
В какой-то момент к его низкому пению присоединился тонкий, хрустальный, мелодичный перезвон.
Соболи.
Зверьки вышли из своих укрытий. Они не испугались. Они расселись на уступах и начали бить хвостами по малым кристаллам в такт его песне, подыгрывая ритму. Это был невероятный, невозможный подземный оркестр: могучий, рокочущий бас старого человека и нежный, хрустальный звон диких зверей.
Макс лежал и плакал. Не от боли. От невыразимой красоты момента. Сквозь щель в завале он видел Егора — старого, мощного, с всклокоченной седой бородой, освещенного золотым нимбом сияния. Он казался сейчас не простым егерем в ватнике, а древним духом горы, хранителем, вышедшим из сказки.
Макс понял тогда ясно, как никогда: ни один дрон, ни одна камера 8К, ни один компьютер не способны передать эту силу. Это была настоящая магия. Не фокусы, не спецэффекты. Магия человеческой души.
Наконец, самый большой, ключевой камень поддался. Егор, напружинив жилы так, что они едва не лопнули, сдвинул его найденным в мусоре куском арматуры, используя как рычаг.
— Давай руку, сынок! — прохрипел он, на секунду прерывая песню.
Свет тут же начал тускнеть, мигать, но остаточного свечения хватило.
Егор ухватил протянутую руку, рванул и выдернул Макса из каменного плена, как морковку из грядки. Подхватил на руки, не чувствуя тяжести — адреналин бурлил в крови — и, шатаясь, потащил к выходу, к свежему воздуху.
Они сидели у наспех разведенного костра, недалеко от входа в пещеру, но уже под открытым, бездонным небом. Звезды высыпали так густо, что казалось, протяни руку — и зачерпнешь горсть алмазной пыли. Млечный Путь перекинулся мостом от края до края.
Нога Макса была туго перебинтована (Егор не пожалел, разорвал свою рубашку на ленты). К счастью, перелома не было, только сильный ушиб и глубокие ссадины. Жить будет.
Макс сидел, укутавшись в спасательное одеяло, и немигая смотрел на пляшущий огонь. Он был необычно тих и задумчив. Его планшет валялся где-то в траве, выключенный и забытый.
— Дрон там остался, — тихо, без сожаления сказал он. — И камера GoPro.
— И черт с ним, с железом, — отозвался Егор, помешивая угли веткой. — Главное, сам цел. Кости срастутся, технику новую купишь.
— Я удалил всё, — вдруг сказал Макс, глядя прямо в глаза старику.
Егор замер с веткой в руке.
— Что удалил?
— Видео. Координаты. Логи полёта. Всё, что успел наснимать до падения. Всё, что писалось в облако. Я отформатировал диски. Оставил только пару смазанных кадров пещеры изнутри, без привязки к местности, без GPS-меток. Просто как абстрактную красоту, обои на рабочий стол. Никто не узнает, где это.
— Зачем? — искренне удивился Егор. — Ты же говорил утром — сенсация, миллионы лайков, деньги, слава.
Макс покачал головой и горько усмехнулся.
— Нельзя сюда людям, Ильич. Вы правы были с самого начала. Придут туристы, блогеры, мародёры — всё затопчут. Начнут кристаллы отламывать на сувениры, стены распишут именами. Соболей распугают или перебьют. Эту музыку… её нельзя продавать. Она должна остаться здесь. Это тайна. Наша с вами тайна.
Егор посмотрел на парня долгим, внимательным взглядом. В этом взгляде больше не было ни насмешки, ни старческого пренебрежения. В нем было глубокое мужское уважение.
— Повзрослел ты, Максим, — сказал он просто. — За один день повзрослел. И поумнел лет на десять.
Макс слабо, устало улыбнулся.
— Знаете, Егор Ильич… Я всегда думал, что вы — динозавр. Реликт. Что ваше время ушло, что вы лишний в цифровом мире. А сегодня… Вы меня спасли не силой, не ружьем, не гаджетом. Песней. Технологии меня чуть не убили, а старая песня спасла.
— Песня — она тоже своего рода технология, — усмехнулся Егор, подбрасывая сушняк в огонь. — Самая древняя. Технология души. Резонанс сердца с миром.
Они помолчали, слушая потрескивание дров. Из темного зева пещеры, приглушенный расстоянием, доносился едва слышный, тихий, успокаивающий звон. Соболи продолжали свой ночной концерт, баюкая гору.
— Егор Ильич, — Макс потянулся за своим навигатором, висящим на шее. — Давайте я вас всё-таки научу. Смотрите, это правда не сложно, не сложнее двустволки. Вот тут ставится точка дома, вот тут пишется трек пути. Если туман, пурга или метель — он выведет, стрелку только держи. Вы же не вечный, не всегда сможете по мху и звёздам…
Егор в этот раз не стал отмахиваться и ворчать. Он придвинулся ближе, щурясь на яркий экранчик.
— Ну показывай, коль не шутишь. Куда жать-то? Где тут твоя кнопка «домой»?
Макс объяснял, терпеливо показывая пальцем иконки. Егор слушал, кивал, запоминал с цепкостью охотника. Он вдруг понял, что ему интересно. Что этот парень может дать ему что-то новое, полезное, так же как он сам может дать парню старое, вечное. Это не война миров, это встреча.
— А теперь ты слушай, — сказал Егор, когда с премудростями навигатора было покончено. — Песню ту, про вечер, запомнил?
— Мотив запомнил. Красивый он. Слова не все, пропустил куплеты.
— Учи слова. Она от страха помогает лучше любого психолога. И дыхание ставит, когда в гору идёшь. Давай, запевай со мной. Тихонько, чтобы лес не будить.
И они запели.
Два голоса — один молодой, чуть неуверенный, с городской хрипотцой, второй — старческий, глубокий, мудрый, как корни дуба — сплелись над ночной тайгой, поднимаясь к звездам вместе с искрами костра.
---
Этот случай изменил Егора. Не внешне — он так же носил старую телогрейку и курил самосад. Но что-то сдвинулось внутри.
Раньше он жил тягостным ожиданием конца. Он думал, что он — последний страж леса, уходящая натура, что после него придут только жадные лесорубы да бездушные машины, которые сожрут тайгу. Он чувствовал себя одиноким обломком ушедшей эпохи, никому не нужным.
Но той ночью, вытаскивая Макса из каменного плена, он снова почувствовал себя нужным. Он понял, что его знания, его песни, его философия, его связь с землей — это не старый хлам, который нужно выбросить на свалку истории. Это фундамент. Это корни. И есть те, кому это нужно. Те, кто без этих корней просто улетит на ветру, как перекати-поле.
Макс стал приезжать чаще. Без камер и дронов. Они просто ходили по лесу. Егор учил его читать запутанную книгу следов, различать голоса птиц, находить целебные травы. А Макс подарил Егору современную защищенную рацию и установил на крыше сторожки солнечную батарею, чтобы был свет. И Егор, к своему собственному удивлению, с удовольствием этим пользовался — читать по вечерам стало легче.
Егор перестал быть ворчливым отшельником-мизантропом. Он стал наставником. К нему потянулись и другие молодые ребята — друзья Макса, волонтеры, экологи. Он учил их беречь лес не по мертвым инструкциям и законам, а по совести, по зову сердца.
На старости лет он обрел большую, шумную семью, которой у него никогда не было.
А иногда, когда душа просила тишины и чуда, Егор уходил один к Зубу Дракона. Он садился у замаскированного входа, прислонялся спиной к теплому, вибрирующему камню, закрывал глаза и слушал.
Из глубины горы ему отвечали хрустальным, неземным звоном его маленькие рыжие друзья. И в этом звоне дед Егор слышал самую прекрасную музыку на свете — бесконечную музыку жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.
Он был счастлив. Впервые за много-много лет он был по-настоящему спокоен за свой Лес.