Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Именно столько прошло с того момента, когда Лена в белом платье с тремлящей улыбкой переступила порог этой самой квартиры. Их квартиры. По крайней мере, она так считала все эти годы.
История не началась внезапно. Она зрела, как тихий грибок под обоями, незаметно, но неумолимо. Сначала были нежные разговоры о будущем, о детской комнате, о смехе в коридоре. Потом — напряженные визиты к врачам, горы тестов, циклы надежд и разочарований. Потом — молчаливые ужины, когда единственным звуком был стук приборов о тарелки. Потом — раздельные спальни. Но даже в этой ледяной тишине Лена цеплялась за обрывки прошлого: за память о том, как он держал ее за руку на первом УЗИ, пусть и пустом; как говорил «ничего, справимся» после очередной неудачи.
А потом случилось это утро. Банальное, серое, понедельничное. Она готовила кофе, думая о встрече на работе. Он вошел на кухню, не взглянув на нее. И сказал. Не кричал. Даже не повысил голос. Просто констатировал факт, словно говорил о погоде или счетах за коммуналку.
«Убирайся из моей квартиры. Бесплодная ты мне не нужна».
Лена замерла с кофейником в руке. Слово «бесплодная» повисло в воздухе, тяжелое, ядовитое, материальное. Оно прожигало все: и двенадцать лет, и клятвы, и воспоминания о том, как они красили вместе эту самую кухню в солнечно-желтый цвет.
«Твоей?» — только и смогла выдавить она, и голос прозвучал чужим, осипшим.
«Куплена была на мои деньги, оформлена на меня. Юридически — моя. А морально…» Он впервые за месяц посмотрел на нее прямо. В его глазах не было ненависти. Там была пустота. Та самая, которую они вдвоем пытались заполнить. «Морально ты здесь чужая. Ты не смогла дать мне единственное, ради чего все затевалось. Семью. Наследника. Ты — бракованный товар».
Каждое слово было как удар тупым ножом. «Бракованный товар». Она, Лена, с красным дипломом, возглавляющая отдел в крупной фирме, вытащившая его из долговой ямы пять лет назад, находившая слова утешения, когда умирала его мать. Она — товар. С просроченным сроком годности.
Она не плакала. Не кричала. Какая-то часть ее отключилась, наблюдая за происходящим со стороны. Она видела, как ее руки сами по себе поставили кофейник на плиту. Как ноги понесли ее в спальню — нет, в его спальню. Она взяла старенький чемодан, подаренный ей родителями еще в студенчестве, и начала механически складывать вещи. Не все. Только самое необходимое. Пальто, джинсы, пару свитеров, документы. Фотографию с мамой она сунула в паспорт.
Он стоял на пороге, наблюдая. Его молчание было громче любых оскорблений.
«Двенадцать лет, Дмитрий, — наконец сказала она, застегивая чемодан. — Я отдала тебе все. Молодость, здоровье, веру. Я съела тонны таблеток, пережила три выкидыша, чтобы подарить тебе ребенка. А ты… ты просто решил заменить деталь, которая, по твоему мнению, оказалась неисправна».
«Не заменил. Списав. — поправил он холодно. — Я встречаюсь с другой. Она ждет ребенка. Моего. Через четыре месяца у меня будет сын. И я не хочу, чтобы ты тут ему мешала».
Вот оно. Последний пазл встал на место. Не просто холодность. Не просто разочарование. Была другая. Уже была новая жизнь, новый проект, где он не видел для Лены места.
Она взяла чемодан и прошла мимо него, не прикасаясь. В коридоре ее взгляд упал на их общую фотографию в Крыму. Они смеялись, загорелые, счастливые. Она взяла ее, сняла со стены и… аккуратно поставила на комод. Лицом к стене.
«Что ты делаешь?» — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало легкое недоумение.
«Оставляю тебе твое прошлое. Оно мне больше не принадлежит».
На пороге она обернулась. Смотрела не на него, а на квартиру. На дом, который она создавала с такой любовью. На пустую вазу, в которую он больше не покупал цветов. На шторы, которые она шила сама.
«Знаешь, что самое ужасное, Дмитрий? — тихо сказала она. — Я все эти годы боролась с бесплодием. Я винила себя, свое тело, судьбу. А оказалось, что бесплодны были не мои яичники. Бесплодна была твоя душа. Из нее никогда не смогли бы прорасти ни любовь, ни сострадание, ни верность. Ты обречен на вечное духовное бесплодие. И никакой сын этого не изменит».
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка. Не в истории любви. В истории предательства.
На улице шел мелкий дождь. Лена постояла под ним, глядя на мокрый асфальт. В груди была не боль, а странная, звенящая пустота. Как после операции. Боль придет позже, она это знала. Придут слезы, ярость, вопросы «почему» и «как». Но в этот момент было только одно — тишина и свобода от иллюзий.
Она достала телефон, нашла номер подписанный «Мама». Палец замер над кнопкой вызова. Потом она стерла его. Создала новый контакт. «Лена». И позвонила своему адвокату.
Двенадцать лет закончились. Первый день ее новой жизни начинался с холодного осеннего дождя и чемодана в руке. Но в этом чемодане, среди немногих вещей, уже лежало семя чего-то нового. Не ребенка, а чего-то другого. Себя. Возрожденной, ожесточенной, свободной. Бесплодной для него, но бесконечно плодородной для мира, который ждал ее за порогом его «его» квартиры.