В квартире пахло лекарствами, кошачьей мочой и почему-то осенними яблоками, хотя за окном сияло январское солнце. Мария Петровна умирала трудно, но тихо, как и жила. Она лежала на высоких подушках — маленькая, высохшая, похожая на фарфоровую куклу, которую забыли убрать в коробку.
Павел сидел рядом. Ему было сорок два, руки у него дрожали, а сердце колотилось где-то у горла — то ли от страха, то ли от двухдневного воздержания.
— Пашка, — шепнула мать, не открывая глаз. — Пообещай мне.
— Всё, что хочешь, мам.
— Не пей. И работай. Ты же у меня золотой, Пашка. Руки у тебя золотые. Не топи ты себя... Живи, сынок. Просто живи.
Она умерла под утро. Павел не плакал. Он вышел на кухню, посмотрел на недопитую бутылку водки, стоявшую за хлебницей, и вылил содержимое в раковину. Жидкость булькала противно и весело. Потом он заварил чай — крепкий, с бергамотом, как любила мама. Это был первый чай в его новой жизни.
***
В Фонд поддержки малого бизнеса Павел пришел через месяц. Он был чисто выбрит, в старом, но отглаженном пиджаке, и от него пахло не перегаром, а дешевым одеколоном и мятной жвачкой.
Елена Сергеевна, ведущий специалист отдела грантов, устало потерла виски. За день перед ней прошла череда «молодых и амбициозных», желающих открыть кофейни и барбершопы. Павел на их фоне смотрелся инородным телом.
— Триста пятьдесят тысяч, — сухо сказала она, просматривая его документы. — Социальный контракт для самозанятых. На что планируете потратить?
— Оборудование для авторемонта, — голос у Павла был глухой, но твердый. — Домкрат гидравлический, сварочный аппарат, компрессор. У меня гараж есть, от отца остался. Я, Елена Сергеевна, машины чинить умею. Я только это и умею.
Лена подняла на него глаза. Взгляд у мужика был тоскливый, как у побитой собаки, но в глубине теплилось упрямство. «Не пропьет?» — мелькнула профессиональная мысль. «Не пропьет», — почему-то ответило женское чутьё.
Она помогла ему составить бизнес-план. Исправляла ошибки в смете, поила кофе из своей кофемашины — хорошим, с густой пенкой. Павел пил кофе осторожно, боясь звякнуть ложечкой, и смотрел на неё с благодарным обожанием.
Деньги ему дали.
Полгода всё шло идеально. Павел присылал отчеты день в день: вот чеки на покупку инструментов, вот фото отремонтированного «Форда», вот налоговая декларация. Лена радовалась. Ей казалось, что в этом есть и её заслуга — она словно спасла чью-то заблудшую душу.
***
А в октябре Павел исчез.
Начальник юридического отдела, плотный мужчина с лицом бульдога, торжествующе бросил папку на стол Лены.
— Я же говорил! Сорвался твой механик. Третий месяц ни отчета, ни налога. В качестве самозанятого тоже больше не зарегистрирован. Телефон выключен. Гараж на замке.
— Может, случилось что? — робко спросила Лена. За окном хлестал дождь, срывая последние листья, и на душе было так же промозгло.
— Случилось, — хмыкнул юрист. — Запой у него случился. Классика жанра. Готовь документы, Елена Сергеевна. Будем судиться. Возврат субсидии в полном объеме плюс штрафы.
Лена готовила иск и чувствовала себя предательницей. Она даже съездила к нему домой, звонила в ободранную дверь, слушала тишину за ней. Соседка сказала, что Павла давно не видно. «Ну всё, — подумала Лена с горечью. — Значит, не справился».
***
В суде было душно и серо. Судья, женщина с высокой прической и равнодушными глазами, листала дело, явно мечтая об обеде. Юрист фонда чеканил фразы:
— ...нецелевое использование средств... нарушение условий договора... злостное уклонение от отчетности...
Дверь скрипнула. В зал вошел Павел.
Лена ахнула. Он похудел так, что пиджак висел мешком, лицо было серым, а правая рука была прибинтована к туловищу сложной конструкцией из ремней и фиксаторов.
— Ответчик Корнеев явился, — тихо сказал он.
— Где вы были, гражданин Корнеев? — строго спросила судья, глядя на него поверх очков. — Почему деньги государственные взяли, а отчитываться не желаете?
Павел подошел к столу. Левой рукой он неловко вытащил из папки бумаги и положил их перед судьей.
— Я не мог писать, ваша честь. И звонить не мог. Я в больнице лежал.
— В наркологии? — ехидно уточнил юрист фонда.
Павел медленно повернул голову. В его глазах не было злости, только усталость.
— В травматологии. Ключица у меня сломана, раздробление со смещением. И два ребра. Я крышу в гараже перекрывал. Осень дождливая, потекло прямо на клиентскую машину. Полез латать, лестница старая... поехала.
Он выложил на стол снимки рентгена, выписку из больницы, где черным по белому значились даты операций.
— А деньги я не растратил, — продолжил Павел. — Вот выписка со счета. Оборудование куплено, оно в гараже стоит. А вот журнал заказов. До падения я двадцать две машины сделал. Я, ваша честь, слово дал. Матери покойной. Что работать буду.
В зале повисла тишина. Было слышно, как за окном гудит ветер и стучит веткой в стекло. Судья взяла рентгеновский снимок, посмотрела на белую кость, скрепленную шурупами и титановой пластиной, потом на Павла, потом на притихшего юриста.
— Суд удаляется в совещательную комнату, — сказала она неожиданно мягким голосом, закрывая папку.
***
В иске было отказано. Они вышли на крыльцо суда. Дождь перестал, и в разрывах туч проглянуло бледное, негреющее солнце. Павел неловко пытался застегнуть куртку одной рукой.
— Дайте помогу, — Лена подошла к нему, застегнула молнию, поправила шарф. От него пахло больницей и всё той же мятной жвачкой.
— Елена Сергеевна, вы простите меня, — Павел смотрел на свои ботинки. — Я боялся вам звонить. Думал, вы решите... ну, что я опять. Стыдно было.
— Дурак вы, Паша, — улыбнулась Лена, и в этой улыбке было столько тепла, что хватило бы отопить весь их холодный город. — Какой же вы дурак.
Она взяла его под здоровую руку.
— Идемте. Тут рядом есть кофейня. Вам сейчас нужно что-то горячее и калорийное. Рука-то заживет?
— Заживет, — кивнул Павел, и впервые за полгода улыбнулся по-настоящему. — Куда она денется. Работы много.
Они шли по мокрому асфальту, и Павлу казалось, что где-то там, высоко, мама смотрит на него и одобрительно кивает. Он держит слово.
Все совпадения с фактами случайны, имена взяты произвольно. Юридическая часть взята из судебных актов: УИД 66RS0045-01-2024-003158-07