В дачном посёлке «Рассвет», среди аккуратных грядок и розовых кустов, жила легенда. Звали её не вслух, а с улыбкой и лёгкой ностальгической дрожью в голосе. Лемешев. Настоящее его имя — Валерий Степанович — помнили только в правлении кооператива. Для всех же он был непревзойдённым солистом открытых пространств, дачным тенором с силой тракторного двигателя. Его утреннее «Подмосковные вечера», исполняемое на крылечке с мощью, достойной Большого театра, было надёжнее петуха. А вечерние «Одинокая гармонь» или «Случайный вальс» сигнализировали всему посёлку, что трудодень окончен и можно отдыхать. Дед жил в гармонии с собой и миром, а мир, в лице соседей, относился к его концертам как к явлению природы — иногда громкому, но своему, родному. Все, кроме двух новых обитательниц участка слева.
Клавдия Петровна и Анфиса Валерьяновна (мать и дочь) были не просто соседками. Они были носителями высшей дачной истины, эталонами правильности и тонкого вкуса. Их дом был выкрашен в ядовито-бирюзовый цвет, запрещённый палитрой «Рассвета», но они добились исключения, ибо «у них художник-кузен из Питера вдохновлялся». Их туи были стрижены в форме идеальных спиралей, а розарий пах не просто розами, а «ностальгией по Лазурному Берегу». И всё, что нарушало их эстетическую и акустическую доктрину, подлежало немедленному искоренению.
Первым грехом деда стал его огород. «Валерий Степанович, ваш борщевой набор нарушает концепцию ландшафтного дизайна всего кооператива! — вещала Клавдия Петровна, указывая зонтиком на буйство помидорных кустов. — И эта… эта простецкая луковая грядка! Выбивается из стиля!»
Однажды утром дед обнаружил, что его лучшие, самые пузатые кабачки, лежавшие для просушки на заборе, были аккуратно, но безвозвратно испорчены. На них был нанесён изящный, явно женский маникюрный рисунок — что-то вроде абстрактных цветочков. Кабачки были проколоты насквозь и сгнили изнутри. Соседки, разумеется, были непричастны — они «всю ночь слушали медитации для релаксации и не слышали никаких подозрительных звуков».
Вскоре после этого Анфиса Валерьяновна, проходя мимо, «случайно» уронила через забор на дедов компост открытый пакетик с семенами какого-то невероятно агрессивного вьюнка, который она, по её словам, «хотела выбросить в свой мусор, но он такой живучий, гадкий». Через две недели дедовы тыквы и огурцы начали задыхаться в объятиях чужеземного захватчика.
Вторым и главным грехом Лемешева было, разумеется, его пение. «Анфиса, нервы сдают! — драматично взвизгивала дочь, когда с соседского крыльца грянуло «Эх, дороги…». — Это же не пение, это звуковой террор! У нас мигрень! Мы здесь за умиротворением, а не за прослушиванием неизданных записей Шаляпина на максимальной громкости!»
Дед отмалчивался, хмурил мохнатые брови и уходил в свой сарай — святилище, куда не ступала нога постороннего. Там пахло краской, деревом и тайной. Дед был не только певцом, но и гением инженерной мысли на пенсии. А гений, когда задевают его искусство и его урожай, рождает не месть, а Высокое Творчество.
Война началась с анонимной записки в правление: «Просим принять меры к соседу, чья вокальная деятельность и запущенный огород отравляют атмосферу в поселке». Дед, узнав, не возмутился. Он улыбнулся. Улыбкой дирижёра, нашедшего партитуру для своего нового, решающего произведения.
Наступила тишина. Два дня. Три. Соседки ликовали: «Победили! Усмирили этого самодельного Лемешева! Видимо, осознал свою культурную безграмотность!» Их торжество длилось ровно до рассвета четвёртого дня.
Ровно в 5:30 утра с участка деда раздался не привычный живой голос, а нечто иное. Это была безупречно чистая, нечеловечески мощная фонограмма. Не просто песня. Это был хор. Гимн «Славься» из оперы «Иван Сусанин» в исполнении Большого театра СССР. Звук, идущий не из колонки, а как будто из-под земли и с небес одновременно, заполнил всё пространство. Мощные басы вибрировали в стёклах, тенора звенели в ушах. «СЛАВЬСЯ, СЛАВЬСЯ, ТЫ, РУСЬ МОЯ!» — гремело на весь «Рассвет». Клавдия Петровна вскочила, уронив сыворотку с гиалуроновой кислотой.
Тишина. А ровно в 6:30 — новая серия. Теперь — «Выходной марш» из «Аиды» Верди. С медными трубами, литаврами и всем составом. Соседи высыпали на улицы не с руганью, а в благоговейном изумлении. «Валерий Степанович, что это?! Госфилармония приехала?»
Дед, попивая чай на крылечке, лишь мистически поднимал палец к виску: «Репетиция. Бессрочная. В ответ на акты культурного и сельскохозяйственного вандализма».
К полудню выяснилось, что акустика — лишь первое отделение концерта. Над участком бирюзовых соседок начали происходить чудеса. Их идеальные спиралевидные туи были… раскрашены. Но не абы как. Мельчайшие брызги яркой, экологичной краски ложились так, что при солнечном свете кусты складывались в нотный стан, а на нём — первые такты «Чижика-пыжика». Увидеть партитуру можно было только с высоты птичьего полёта или… со второго этажа дома деда.
Затем их бельё, сушившееся на верёвке (исключительно брендовое), оказалось не испачкано, а… художественно дополнено. На белоснежных блузках Анфисы как будто самим ветром проступили причудливые узоры, напоминающие старинные ноты и… мелкие кабачки. Краска была смываемой, но факт!
Апофеоз наступил вечером. Когда Клавдия Петровна, дрожа от ярости, собралась полить свои розы, из шланга, с тихим шипением, вырвалась не струя воды, а облако идеальных, переливающихся мыльных пузырей. Тысячи пузырей! И каждый, лопаясь, издавал тихий, чистейший звук — ровно одну ноту «ля» первой октавы. Это была какофония тишины, прекрасная и сводящая с ума.
«Варвар! Сумасшедший! Мы вызовем полицию!» — кричали соседки, отмахиваясь от звучащих пузырей.
Дед вышел к забору. Не хмурый, а торжественный, как перед выходом на сцену. В руках он держал невзрачную коробку, а в другой — пышный пучок того самого агрессивного вьюнка, который он героически выдрал с корнем со своей грядки.
— Кричите громче, — спокойно сказал он. — А то микрофон мой новый не всё записывает. Чуткий очень. И направленный. Вот, к примеру, ваш вчерашний дуэт про «звуковой террор и мигрень» — как на пластинке. Чистенько. Можно в суд приложить как доказательство культурного вандализма. Или вот это, — он показал вьюнок, — как вещественное доказательство саботажа сельхозработ.
Он положил коробку на забор. В ней виднелась сложная самодельная конструкция с микрофончиком, несколькими динамиками и… большим синим баллоном.
— Это, — с гордостью произнёс дед, — «Акустико-будильник-ретранслятор «Утренняя Серенада». Самострой. Будит в пять тридцать и шесть тридцать. Не криком, а высоким искусством. Настраивается на резонанс конкретных оконных стёкол. Ваших, например. Благородно, но убедительно. А это, — он ткнул пальцем в баллон, — система «Нотный ответ». Краска на основе пищевых красителей и кефира. Для туй полезно, а смотрится культурно. И это, — он указал на шланг, — узел «Камертон». Для развития музыкального слуха. А теперь, — дед сделал паузу, глядя на побелевшие лица соседок, — предлагаю мир. И культурный, и сельскохозяйственный обмен.
Он протянул через забор лист бумаги.
— Договор. Пункт первый: вы прекращаете писать доносы, портить кабачки, подкидывать сорняки и критиковать мой огородный концерт. Пункт второй: я демонтирую «Серенаду», отмываю ноты с туй (хоть им и полезно) и отдаю вам рецепт «поющих» пузырей для ваших будущих гостей. Пункт третий: в знак доброй воли приглашаю вас на шашлык. Из того самого кабачка, что вы так художественно украсили. Он, к счастью, не один был. И… на прослушивание. Я новую партию для баяна разучил. Тише обычного. Потерпёте?
Молчание длилось минуту. Анфиса Валерьяновна вдруг фыркнула. Потом захихикала, глядя на вьюнок в руках деда. Клавдия Петровна посмотрела на нотные туи, на мыльные пузыри, звенящие на её дорогой блузке, на серьёзное лицо деда-инженера и певца, и… её вдруг затрясло от смеха.
— Валерий Степанович… — сквозь смех выдавила она. — Вы… вы гений! Настоящий Лемешев! И агроном, между прочим, — этот вьюнок даже в питомнике не каждый день вывести смог бы!
— Так точно, — величественно кивнул он, швыряя сорняк в компостную кучу. — Дед Лемешев. Так и записывайте.
С тех пор в посёлке «Рассвет» воцарилась идиллия. По утрам иногда всё же раздаётся «Подмосковные вечера», но теперь Клавдия Петровна утверждает, что это — «экологичный акустический массаж и проверка прочности стёкол». А раз в неделю дед и две его соседки собираются на веранде бирюзового дома. Пьют чай, закусывая лучком с дедова огорода и кабачковой икрой, и поют хором. Дед дирижирует. И показывает им новые изобретения: поливалку, работающую под мелодии Дунаевского, и скамейку-качалку, которая при движении играет «Амурские волны».
А аппарат «Утренняя Серенада» стоит в сарае, на почётном месте, рядом с засушенным гербарием из того самого вьюнка. Как двойной трофей и напоминание. О том, что настоящего деда, особенно Лемешева, лучше не доводить. Потому что он не просто споёт. Он устроит такое акустическое и агротехническое представление, что вы потом ещё билеты спрашивать будете. И на бис попросите. И рецепт икры.