— Ты совсем охренела, Люда? — Оксана даже не сняла пуховик, прошла на кухню и уже шарила по верхним полкам. — Комнат три, а ты одна тут королеву строишь!
— Во-первых, я не одна. Во-вторых, руки убери от моих шкафов, — Люда поставила пакеты на табурет и почувствовала, как в горле поднимается знакомая горячая волна. — И вообще, почему ты с ключами?
— С какими ключами? — Оксана повернулась, прищурилась. — Валера дал. Нормально дал, по-семейному.
— По-семейному — это когда спрашивают. А не когда врываются, как в общагу, — Люда сжала ремешок сумки так, что пальцы побелели. — Я тебе не обязана ничего объяснять.
— Ой, смотрите, какая гордая! — Оксана цокнула языком и достала из холодильника контейнер с котлетами, которые Люда вчера лепила до полуночи. — А это что? Ты на диете, да? Я заберу, чтобы не пропало.
— Положи обратно. Это на завтра, Валера с собой на работу берёт, — Люда сделала шаг ближе. — И не открывай холодильник как свой.
— Ты на меня голос повышаешь? — Оксана улыбнулась, но улыбка была как щёлкнувшая пряжка ремня. — Слушай, Люд, ты не забывай, кто тебя в эту семью привёл. С пустыми руками пришла, зато сейчас размахалась.
— Не тебе считать мои руки, — выдавила Люда. — Закрой холодильник.
Оксана хлопнула дверцей демонстративно, будто в финале спектакля.
— Ладно, я не за котлетами. Я за разговором. В январе коммуналка такая, что я уже не тяну. Съёмная однушка — сорок две плюс счётчики, ещё хозяйка про залог напомнила. А тут — трёшка. Логика простая: родня важнее. Потерпишь.
— Потерплю? — Люда прыснула, но смех вышел сухой. — Это моя квартира, Оксана. Моя. Я её не “нашла”, не “вышла удачно”, мне бабушка оставила. Я только похоронила человека, ты вообще в курсе?
— Да все в курсе, — Оксана махнула рукой. — Соболезную, конечно. Но жизнь идёт. И ты теперь не сирота, у тебя есть имущество. Вот и поделись.
— Ты сейчас серьёзно? — Люда почувствовала, как под ногами будто скользит линолеум. — “Есть имущество” — и на него сразу очередь?
Оксана пожала плечами:
— А что такого? Ты же не чужая. Мы свои. Ты что, думаешь, тебе одной это всё надо? У тебя детей нет, ты сама говорила, что пока рано. А мне жить где? На вокзале? Валера же мой брат.
— И что? — Люда резко выдохнула. — Валера — мой муж. Но квартира — по завещанию. С юридической точки зрения — моя. И с человеческой тоже.
— О-о-о, какие слова пошли, “юридическая точка зрения”, — Оксана растянула их, как жвачку. — Значит так, я звоню маме. Пусть она тебе объяснит, как принято.
— Звони, — Люда сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Только учти: я больше в этом цирке не участвую.
Телефон Оксаны уже был в руке.
— Мам, привет. Да, я у Люды. Да, в квартире. Ну… как сказать… Люда опять упёрлась. Да, говорит “моя”, “не лезьте”. Угу. Я ей говорю: родня важнее. А она… ну, ты поняла.
Люда стояла и слушала, как её жизнь снова превращается в обсуждение за столом. Только теперь стол — чужой, а тарелка — её.
— Дай мне, — сказала она и протянула руку.
— Ещё чего, — Оксана отвернулась. — Мам, ты сама ей скажи.
Оксана включила громкую связь, и кухня сразу стала теснее.
— Людмила! — голос Тамары Ивановны ударил по стенам, как половник по кастрюле. — Это что за новости? Ты у нас совсем с катушек? Оксана же временно! Ты что, жадничаешь?
— Тамара Ивановна, — Люда говорила медленно, чтобы не сорваться. — У меня траур был две недели назад. Я не успела привыкнуть к мысли, что бабушки нет, а вы уже делите, кто где будет спать.
— Траур у неё! — свекровь фыркнула. — Траур не отменяет порядочности. Комнат три. Одна ты. И ты ещё пытаешься строить условия? Валера твой мужчина, значит, всё общее. Не выдумывай.
— Валера сейчас на смене, — сказала Люда. — Пусть придёт — поговорим.
— Поговорим мы сейчас, — отрезала Тамара Ивановна. — Я вообще не понимаю, откуда в тебе это… Ты ведь тихая была. Скромная. А как квартиру получила — так сразу характер.
— Я не “получила”. Мне оставили. Это память. Это не выигрыш, — Люда стиснула зубы. — И я не обязана пускать людей жить ко мне, потому что им так удобно.
— Люди! — свекровь повысила голос. — Это семья! Ты у нас кто? Ты в семью пришла без ничего, Люда. Мы тебя приняли. Валера тебя… как говорится… вытянул. А теперь ты ему на голову садишься?
Люде стало физически холодно, будто окно на кухне кто-то открыл нараспашку. Снег за стеклом лежал грязными складками, дворник скреб лопатой у подъезда — все эти звуки существовали отдельно, а она — отдельно.
— Тамара Ивановна, — сказала она, и голос у неё впервые за разговор стал твёрдым. — Я не спорю, кто кого принял. Я говорю про дом. Здесь буду жить я и Валера. Всё.
— А Оксана где? — свекровь почти зашипела. — Она тебе чужая? Или ты себе вообразила, что теперь богачка?
— Оксана взрослый человек. Пусть решает свои вопросы. Как мы решали. Когда вы нас на каждом празднике тыкали носом, что мы снимаем и “живём как студенты”, — Люда уставилась в столешницу, чтобы не видеть лицо Оксаны. — Я почему-то тогда не приходила к вам и не вынимала еду из вашего холодильника.
— Ты мне ещё тут про холодильники не рассказывай! — свекровь не сбавляла. — Валере скажу, пусть он с тобой разберётся. Устроила революцию. Придумала себе права.
— Передайте Валере, — Люда выдохнула и почувствовала, как внутри что-то наконец перестаёт дрожать. — Что если он “разберётся” без меня — значит, ему так удобнее. А мне — нет.
Она протянула руку к телефону Оксаны и просто нажала красную кнопку. Громкая связь стихла, кухня стала опять обычной — только воздух в ней был тяжёлый.
— Ты что сделала? — Оксана вытаращила глаза. — Ты маму сбросила?!
— Я закончила разговор, — сказала Люда. — И ты тоже сейчас закончишь. Собирайся.
— Да ты… — Оксана шагнула ближе. — Ты думаешь, Валера тебя поддержит? Он тебя сам сюда не пустил бы без нас. Это не твоя заслуга, что бабка…
— Не произноси, — перебила Люда тихо. — Не трогай. Собирайся.
Оксана постояла секунду, потом вдруг стала наигранно спокойной.
— Хорошо. Я уйду. Только запомни: ты сама это начала. Ты сама всё рушишь.
— Я ничего не рушу, — Люда посмотрела на неё прямо. — Я просто не отдаю ключи от своей жизни людям, которые приходят брать без спроса.
Оксана вышла в коридор, громко топая, будто в сапогах было специально побольше металла. У двери она обернулась:
— Когда Валера придёт, я ему всё расскажу. И маме тоже. И тогда посмотрим, кто тут хозяйка.
— Посмотрим, — согласилась Люда, закрывая за ней дверь.
Она прислонилась к косяку и впервые за день почувствовала не злость, а усталость. На плите тихо остывал чайник. На столе лежали квитанции: свет, вода, капремонт. В голове вертелось одно: “Не сорвись. Не дай им сделать вид, что ты истеричка”.
Телефон завибрировал: “Валера”.
— Да, — сказала она.
— Ты дома? — голос у мужа был осторожный, как будто он шёл по льду. — Мне мама звонила… и Оксана.
— Я дома, — ответила Люда. — И да, Оксана была здесь. С ключами. Твоими.
Пауза.
— Люд… — Валера кашлянул. — Давай вечером спокойно. Я приду, поговорим. Только без… ну ты понимаешь.
— Без чего? — Люда почувствовала, как снова начинает подниматься волна. — Без моего голоса? Без моего “нет”? Я уже три года “без”, Валер.
— Не так, — торопливо сказал он. — Просто… не делай всё резким.
— Поздно, — сказала Люда. — Уже резкое случилось. Я увидела, как легко вы раздаёте мой дом.
— Не драматизируй, — выдохнул Валера. — Это же временно.
— Временно — это когда я согласна, — Люда прижала телефон к уху так, будто хотела удержать себя. — И ещё. Я поменяю замок.
— Люда, ну зачем? — голос мужа дрогнул. — Ты мне не доверяешь?
— Я доверяла, — сказала она. — А теперь я вижу, что доверие у вас общее, семейное. Делится, как соль на столе.
Она отключилась и долго стояла в тишине. За стеной сосед ругался на ребёнка: “Шапку надень, мороз!” На лестнице хлопнули двери. Январь в панельке всегда звучал одинаково: трубы, лифт, чужие шаги.
Люда взяла куртку, вышла к слесарю в соседний двор — маленькая будка у хозяйственного магазина, где мужик с вечной сигаретой делал ключи и менял замки. По пути она думала только одно: “Сейчас они все придут. Сядут, объяснят, как правильно. А я должна устоять”.
Вечером, когда Валера наконец поднялся на этаж, у неё уже лежал в пакете новый цилиндр замка и чек. Она открыла дверь, и он сразу увидел пакет.
— Ты серьёзно? — спросил он, не снимая ботинок. Снег таял на коврике, оставляя грязные лужицы.
— Да, — ответила Люда. — Я серьёзно.
Валера прошёл на кухню, сел, потер лоб.
— Люд, ты же понимаешь, они… ну… они давят. Мама… Оксана… Ты не представляешь, что там было по телефону.
— Представляю, — сказала Люда. — И знаешь что? Я устала представлять. Я хочу, чтобы ты один раз сделал не “как проще”, а как правильно.
— Правильно — это что? — Валера поднял глаза. В них была усталость и что-то ещё, неприятное: привычка уступать.
— Правильно — это сказать им: “Нет. Без Люды — никак”, — Люда говорила почти спокойно. — Правильно — это не давать ключи. Не обещать “временно”. Не торговаться моим спокойствием.
Валера молчал.
— Люд, — сказал он наконец. — Давай так: они поживут месяц. Месяц, максимум два. Оксана встанет на ноги, найдёт…
— Нет, — сказала Люда. И это “нет” было уже не криком, а решением.
— Ты меня ставишь перед выбором? — Валера нахмурился.
— Я тебя не ставлю, — Люда посмотрела на него. — Ты сам давно стоишь. Просто делаешь вид, что не замечаешь.
И в этот момент в замке снаружи вдруг щёлкнул ключ — уверенно, по-хозяйски, будто тот, кто вставлял его, не сомневался ни секунды.
Щёлк — и дверь пошла на себя.
— Это что сейчас было? — Люда резко встала, стул скрипнул по линолеуму.
Валера тоже поднялся, но как-то медленно, как человек, который заранее знает финал и всё равно надеется на другое.
Дверь открылась, и на пороге возник Сергей Николаевич — дядя Валеры. За ним — Елена Петровна в шапке с помпоном, и их сын Артём, студент, с рюкзаком и пакетом из магазина.
— О, вы дома, отлично, — бодро сказал Сергей Николаевич, будто зашёл “на минутку”. — Ну что, заселяемся?
Люда почувствовала, как у неё в груди что-то будто оборвалось и повисло на тонкой нитке.
— Кто вам дал ключи? — спросила она, хотя ответ уже был очевиден.
Елена Петровна сняла перчатки, не глядя на Люду.
— Валера. А кто же ещё? Он человек нормальный, без этих… — она махнула рукой в сторону Люды, — выкрутасов.
— Валера? — Люда повернулась к мужу. — Ты… ещё и им?
Валера побледнел.
— Люд, подожди. Давай без сцены. Я хотел сказать… просто не успел.
— Не успел? — Люда выдохнула. — Ты успел дать ключи. Успел договориться. Успел сделать так, что я узнаю последней. Ты это называешь “не успел”?
Сергей Николаевич, не разуваясь, уже прошёл пару шагов в коридор.
— Людочка, ну перестань, — сказал он тоном примирителя, который привык, что его слушают. — Мы к вам ненадолго. У нас ремонт в доме, трубы меняют, пыль, грязь. Артём учится, ему тишина нужна. Мы культурно.
— Культурно — это звонок в дверь и вопрос, — отрезала Люда. — И разувайтесь, пожалуйста. Вы сейчас по моему коврику растаявшим снегом всё разнесёте.
Елена Петровна усмехнулась:
— Слышал? “Пожалуйста”. Какая воспитанная. Только глаза злые.
— Елена Петровна, — Люда сдержалась, хотя язык чесался сказать всё сразу. — Давайте просто: вы разворачиваетесь и уходите. Сегодня. Сейчас.
Артём фыркнул, как будто это смешно:
— Мы уже с сумками. Куда уйдём? На улицу? У нас ключи, вообще-то.
— Ключи у вас не от вашей квартиры, — Люда подошла ближе. — И не от вашей жизни. Это мой дом.
Сергей Николаевич поднял ладони:
— Люда, ты чего заводишься? Валера — твой муж. Значит, и его дом тоже.
— Дом — где тебя спрашивают, — Люда посмотрела на Валеру. — Скажи им. Скажи прямо. Что ты сейчас же забираешь у них ключи.
Валера открыл рот, но вместо слов вышел какой-то воздух.
— Люд, — тихо сказал он. — Давай без ультиматумов. Я хотел, чтобы всем было нормально.
— Всем? — Люда кивнула, будто записывала в уме. — То есть мне — не обязательно.
Елена Петровна уже сняла куртку и повесила на крючок, как у себя.
— Ну вот, — сказала она сладко. — Наконец-то правда вылезла. А то всё “Людочка, Людочка”. А внутри — жадность. Сразу видно: как только своё появилось, так и понеслось.
— Вы меня три года “внутри” рассматривали, — Люда почти улыбнулась, но улыбка была без тепла. — На семейных посиделках. И каждый раз находили, что я “не такая”: то готовлю “не то”, то живём “не так”, то “бедно”. А теперь, когда у меня появилось своё, вы решили, что это общее место для раздачи.
Сергей Николаевич поморщился:
— Опять начинается. Люда, взрослые люди, давай без истерик. Нам месяц перекантоваться. Потом уйдём.
— Месяц — это тридцать ночей, — Люда ткнула пальцем в пол. — Тридцать утр, когда я буду вставать и видеть чужие тапки, слышать, как кто-то хлюпает на кухне, как кто-то обсуждает меня на балконе по телефону. Вы понимаете? Это мой воздух. Мой.
Артём пожал плечами:
— Да никто тебя обсуждать не будет. Тебя тут и не видно особо, ты всё время на работе.
— То есть я ещё и должна быть благодарна, что меня не будет дома? — Люда повернулась к нему. — Ты сейчас серьёзно?
Валера сделал шаг к Люде, словно хотел взять её за руку.
— Люд, — сказал он тихо. — Они правда ненадолго. Давай… ну… потерпим.
Люда отдёрнула руку ещё до того, как он дотронулся.
— “Потерпим” — это твоя любимая фраза, — сказала она. — Только терплю всегда я. Ты — просто пережидаешь, пока всё уляжется. И снова улыбаешься, как будто ничего не было.
Елена Петровна повернулась к Валере:
— Валер, ну скажи ей. Ты мужчина или кто? Мы же не чужие. Ты что, позволишь, чтобы с нами так разговаривали?
Валера смотрел на пол. Люда увидела это и вдруг поняла: он уже выбрал. Не сегодня. Давно. Просто никто не называл это вслух.
— Хорошо, — сказала Люда ровно. — Тогда слушайте все.
Сергей Николаевич насторожился:
— Ну?
— Вы уходите, — повторила Люда. — И ты, Валера, тоже. Прямо сейчас.
— Ты с ума сошла? — Валера поднял голову. — Люд, ну куда я?
— К маме. К Оксане. К кому угодно, раз вам там “всем” нормально, — Люда достала из пакета новый цилиндр замка и положила на стол. — Замок будет другой. Ключей не будет ни у кого. Даже у тебя.
Сергей Николаевич вспыхнул:
— Да ты кто такая вообще, чтобы выставлять людей?! Мы же…
— Вы — гости без приглашения, — спокойно сказала Люда. — Это называется так. И не надо мне тут про “кто я такая”. Я — хозяйка. Документы есть. Завещание есть. Регистрация будет. Хотите — завтра у нотариуса проверим, в МФЦ заодно зайдём. А сейчас — дверь.
Елена Петровна резко втянула воздух:
— Вот оно. Квартира мозги перекосила.
— Не квартира, — Люда посмотрела на неё. — А то, что вы привыкли, что я молчу. Привыкли, что Валера между мной и вами всегда выбирает “чтобы не ругаться”. А ругаться вы не любите только тогда, когда вам неудобно. Когда удобно — вы сами начинаете.
Артём хмыкнул:
— Да ладно, тётя Люда, ты же не выгонишь. Это же смешно.
— Смешно — это когда люди понимают слово “нет”, — Люда подошла к входной двери и распахнула её. В подъезд потянуло сыростью и кошачьей едой. — Выход там.
Сергей Николаевич сделал шаг вперёд, словно хотел надавить голосом:
— Валера, ты слышишь? Ты это позволишь?
Валера сглотнул.
— Люд… — начал он, и голос у него дрожал. — Может, ты потом пожалеешь.
— Я жалею только об одном, — сказала Люда тихо. — Что так поздно.
Елена Петровна, красная, начала хватать куртку.
— Пойдём, Серёж. Тут разговаривать бесполезно. Пусть сидит одна в своей трёшке, как царица.
— Да пошли вы, — буркнул Артём и потащил рюкзак к двери.
Сергей Николаевич задержался на пороге, повернулся к Люде:
— Запомни: ты сама семью разрушила.
— Семью разрушает не тот, кто закрывает дверь, — ответила Люда. — А тот, кто открывает её чужим без спроса.
Они вышли. Дверь хлопнула. В подъезде кто-то ругнулся, лифт заскрипел. Люда закрыла замок на два оборота и только потом повернулась к Валере. Он стоял посреди коридора, как человек, которого выгнали из собственной привычной жизни.
— Ты правда выгоняешь меня? — спросил он почти шёпотом.
— Я прошу тебя уйти, — сказала Люда. — Потому что ты уже ушёл. Просто тело оставил.
— Люд, — Валера поднял на неё глаза. — Я тебя люблю. Я просто не хочу войн.
— Любовь — это когда ты рядом, — сказала Люда. — А не когда ты “не хочешь войн” и сдаёшь меня первым же.
Валера помолчал, потом медленно снял куртку с вешалки, надел обратно.
— Ты… завтра успокоишься, — выдавил он. — И мы поговорим.
— Завтра я подам заявление, — сказала Люда. — И на развод тоже. Я устала жить так, будто моё “нельзя” — это каприз.
Он стоял ещё секунду, как будто хотел что-то сказать — важное, настоящее. Но из него вышло только:
— Ты стала другой.
— Нет, — Люда посмотрела на него внимательно. — Я просто перестала быть удобной.
Он вышел, не хлопнув дверью — даже в этом старался “без сцены”. Люда закрыла за ним, повернула ключ. Потом второй раз. Потом третий — хотя третьего оборота не было, рука просто делала движение по памяти.
Тишина в квартире оказалась не пустой, а плотной, как одеяло. Она села на кухне, положила ладони на стол и впервые за долгое время услышала себя: дыхание, сердце, собственные мысли.
Телефон сразу начал разрываться — “Мама”, “Оксана”, “Тамара Ивановна”. Люда выключила звук и положила экран вниз.
— Я не обязана, — сказала она вслух, будто закрепляя. — Я больше никому не обязана.
За окном дворник продолжал скрести снег у подъезда. В подъезде хлопали двери. А у Люды в квартире было тихо — впервые по-настоящему. И эта тишина не обещала лёгкой жизни: впереди
Конец.