— Да, я мою полы. И что? Зато ваш сын живёт в моей квартире, Алла Петровна. В моей. — Варя сказала это так тихо, что самой стало страшно: будто стекло треснуло и вот-вот посыплется.
— Ой, какие мы смелые, — свекровь прищурилась, будто выбирала в витрине самую дешёвую вещь. — Ты только послушай себя. «Мо́я квартира». Нашлась хозяйка. Кирилл, ты слышишь?
Кирилл стоял в прихожей, в пуховике, с серым лицом после улицы. Январь давил — темнота, снег вперемешку с грязью, соль на сапогах, влажный воздух в подъезде. Он молчал, как всегда, когда они встречались втроём.
— Мам, ну… — начал он и сразу проглотил слова.
— «Ну»! — Алла Петровна подняла руки, будто дирижировала. — Молчать — это у вас семейное? Она, значит, орёт, а ты стоишь. Ты так и на работе стоишь? Как столб?
— Я не ору, — Варя почувствовала, как у неё дрожат пальцы. — Я прошу вас выйти. Вы пришли без звонка, вы лазите по шкафам, вы трогаете мои вещи. Вы сейчас даже в спальню пошли — как к себе.
— Потому что я мать, — спокойно сказала Алла Петровна. — И мне не всё равно, где живёт мой сын и с кем. Я не для того его растила, чтобы он рядом с… — она оглядела Варю сверху вниз, не стесняясь, — …с женщиной, которая полы моет в офисах.
— В бизнес-центре, — автоматически уточнила Варя и тут же разозлилась на себя. Ей бы промолчать, а она оправдывается. — И я не только мою. Я учусь. Я работаю. Я квартиру держу. Коммуналку плачу. А вы приходите и устраиваете мне здесь проверку, как в общаге.
— Учится она, — Алла Петровна усмехнулась. — Кирилл, ты ей скажи: хватит ерундой заниматься. Курсы. Таблички. Тетрадочки. Семью надо вести.
— Семья — это когда уважают, — Варя повернулась к Кириллу. — Скажи ей. Ну скажи хоть раз: «Мама, не надо». Хоть раз.
Кирилл снял шапку, почесал затылок. На лбу проступили красные полоски от резинки.
— Варя, ну ты тоже… — он смотрел мимо неё, будто в стене было спасение. — Мама просто переживает. Она же не со зла.
— Не со зла? — Варя усмехнулась и это усмешка вышла кривой. — Она только что сказала, что я недостойная. Это не «переживает», это она меня ломает. Пять лет ломает. Я уже на автомате утром встаю в темноте и не дышу громко, чтобы ты поспал. И убираю так, будто здесь комиссия, а не дом.
— Ой, драматургия пошла, — Алла Петровна махнула рукой. — Ладно. Разговоры разговорами. Я пришла по делу. Кирилл сказал, что ты опять сегодня где-то шлялась.
— Я была на занятиях, — Варя устало ответила. — Сегодня суббота. Допсмена утром, потом учёба. Я вам это уже сто раз говорила.
— А дома кто? — свекровь кивнула на кухню. — Холодильник пустой. Сковородка грязная. Нормальная жена так живёт?
— Мам, — Кирилл попытался улыбнуться, — ну не начинай.
— Я не начинаю, я заканчиваю, — Алла Петровна отодвинула его плечом, будто он был мебелью. — Варвара, я, между прочим, терпеливая женщина. Я молчала, когда вы расписались. Молчала, когда ты притащила его в эту… — она обвела рукой прихожую, — …двушку, где всё впритык. Но сейчас уже видно, что ты не тянешь.
— Не тяну? — Варя почувствовала, как изнутри поднимается горячее, злое. — Я не тяну, а вы тянете? Вы сегодня вошли, как хозяйка, и сразу в шкаф. Зачем вы полезли в мой шкаф?
— Я посмотрела, как ты одеваешься, — без стыда сказала Алла Петровна. — Это же смешно. Кирилл мужчина молодой, симпатичный, у него перспективы. А рядом ты. В дешёвой куртке, с вечной тряпкой в руках.
— Зато у меня есть ключи от этой двери, — Варя шагнула к вешалке, где висела связка. — И я не обязана вас впускать.
— Ты мне угрожаешь? — свекровь сузила глаза. — Ты понимаешь вообще, кто я?
— Вы мама моего мужа, — Варя сказала ровно. — И именно поэтому я пять лет терпела. Но терпеть больше не буду.
Кирилл наконец поднял глаза на Варю, будто впервые её увидел.
— Варь, ты чего… — голос у него был растерянный. — Ты сама накручиваешь. Мама просто… Ну, характер такой.
— Характер такой — чужие трусы в чужом шкафу перебирать? — Варя кивнула на спальню. — Она там стояла и комментировала мои вещи. Ты считаешь это нормальным?
— Я… — Кирилл запнулся. — Мам, ну правда, давай без этого.
— Ой, защитник, — Алла Петровна фыркнула. — Пять лет молчал, а тут проснулся. Сынок, я тебе говорила ещё тогда: бери Лену. Нормальная девочка, папа в теме, квартира бы была нормальная, машина. А ты выбрал романтику.
— Мама, — Кирилл сказал жёстче, но всё равно тихо. — Не надо про Лену.
— Почему не надо? — свекровь повернулась к нему всем корпусом. — Потому что тебе стыдно? Так должно быть стыдно. Ты мужик или кто? Сидишь у неё, как квартирант. А она теперь нос задирает.
— Я не задираю, — Варя выдохнула. — Я защищаю себя. Я у себя дома.
— У себя дома, — Алла Петровна передразнила. — Слышишь, Кирилл? Это она так о семье говорит. «У себя». Значит, ты здесь временный.
— Варя, — Кирилл шагнул к ней, — ну не так. Мы же вместе. Мы семья.
— Семья — это когда ты за жену стоишь, — Варя не отступила. — А ты всё время как будто где-то сбоку. Мне каждый раз после её визита хочется лечь и не вставать. Понимаешь?
— Понимаю, что ты устала, — Кирилл потер ладонью лицо. — Но ты тоже… ты же знаешь, мама одна. Ей тяжело. Она привыкла командовать.
— Пусть командует у себя, — Варя подняла подбородок. — Здесь — не её территория.
Алла Петровна хмыкнула, сняла перчатку и демонстративно провела пальцем по подоконнику.
— Пыль. Видишь? Пыль. И это ты называешь «идеально»? Кирилл, ты живёшь в грязи.
— Там нет грязи, — Варя сама не поняла, как её голос стал стальным. — Я убирала сегодня в пять утра. Я потом ушла на работу. Я потом училась. Я пришла — и вы уже здесь. И вы мне рассказываете про пыль. Вы издеваетесь?
— Я открываю глаза, — Алла Петровна улыбнулась, и эта улыбка была хуже ругани. — Ты думаешь, раз у тебя наследство, ты королева? Нет, Варвара. Ты просто удачно получила метры. А содержания у тебя ноль.
— А у вас содержание — обесценивать? — Варя резко развернулась к Кириллу. — Скажи ей: «Мама, хватит». Скажи. Сейчас.
Кирилл сглотнул. Слышно было, как в подъезде хлопнула дверь на другом этаже, как у соседей кто-то ругался на собаку. Обычная суббота в панельке — запах чужих котлет из вентиляции, батареи шипят, в коридоре темно и лампочка мигает.
— Мам, — наконец сказал Кирилл, — давай правда… ты не трогай Варю. Она старается.
— Он сказал «старается», — Алла Петровна подняла брови. — Старается, значит. А результат где? Где дети? Где уют? Где нормальная жена, которая дома, а не в своих офисах на карачках?
Варя не выдержала:
— Вы хотите правду? — она подошла ближе. — Я не рожаю, потому что боюсь. Боюсь оказаться с ребёнком на руках и с мужем, который не может сказать матери «нет». И с вами, которая будет приходить и учить меня дышать.
Кирилл побледнел.
— Ты что несёшь… — шепнул он. — Варь…
— Я несу то, что копилось, — Варя вдруг почувствовала облегчение, будто спина распрямилась. — Я не хочу больше жить, как будто у меня экзамен каждую неделю. Мне надоело извиняться за свою работу. Я честно зарабатываю. И да, я сейчас мою полы. Но я не собираюсь всю жизнь быть «невидимкой». И мне не нужен рядом мужчина, который прячется за маму.
Алла Петровна резко хлопнула ладонью по дверце шкафа в прихожей:
— Слышал? Она уже тебя списала. Она тебя не уважает. Она из тебя делает бездомного.
— Я никого не делаю, — Варя открыла входную дверь настежь, и в квартиру ворвался холод из подъезда. — Я прошу вас уйти. Сейчас.
— Варя, давай без театра, — Кирилл потянулся к двери, будто хотел её прикрыть.
— Театр был пять лет, — Варя не дала ему. — А сейчас — жизнь. Кирилл, ты выбираешь. Не «маму или меня». А уважение или вот это всё.
Кирилл стоял, глядя на неё, как на незнакомую.
— Ты ставишь мне условие? — глухо спросил он.
— Я ставлю условие для себя, — Варя кивнула. — Если ты не способен защитить нас — хотя бы не мешай мне защитить себя.
Алла Петровна схватила сына под руку, будто боялась, что его украдут прямо сейчас.
— Пойдём, — сказала она. — Пусть остывает. Мы ей покажем, как без нас тяжело.
И Кирилл… не вырвался. Он только бросил на Варю взгляд — жалкий, виноватый — и шагнул вслед за матерью в подъезд. Варя слушала, как их шаги удаляются по лестнице, как скрипит перила, как где-то снизу хлопает дверь.
Она закрыла дверь, прислонилась лбом к холодному металлу и прошептала сама себе, почти спокойно:
— Ну вот. Значит, так.
А через час телефон завибрировал, и в коротком сообщении от Кирилла было всего три слова, от которых у Вари внутри снова поднялась волна — теперь уже ледяная: «Я заеду позже».
— «Я заеду позже», — Варя прочитала вслух и тихо засмеялась. — Конечно. Как в гостиницу.
Телефон тут же зазвонил — Кирилл.
— Ты чего творишь? — сразу, без «привет». — Мама в слезах. Ты вообще понимаешь, что ты сказала?
— Я сказала правду, — Варя ответила ровно. Она сама удивлялась, как у неё получается не сорваться. — Ты тоже её слышал. Или у тебя память выборочная?
— Она не хотела тебя обидеть, — Кирилл повысил голос. — Ты всё перевернула! Ты её выгнала! Маму!
— Я попросила уйти человека, который роется в моих вещах и унижает меня, — Варя прошла на кухню, включила чайник, и звук воды почему-то успокаивал. — Ты считаешь, что это нормально?
— Варя, ну она же… она старше. Ей тяжело. Она одна.
— А мне легко? — Варя сжала кружку так, что костяшки побелели. — Мне тридцать, Кирилл. Я пашу с утра. Я учусь вечером. Я прихожу домой — и вместо отдыха опять сдаю зачёт твоей маме. Я устала.
— Ты могла сказать мягче.
— Я мягко говорила пять лет. Ты не услышал.
Кирилл замолчал на пару секунд, потом выдохнул:
— Я приеду. Надо поговорить нормально.
— Поговорим, — Варя кивнула, хотя он этого не видел. — Только без твоей мамы.
— Варя…
— Без неё, — повторила она. — Если ты приедешь с ней, я дверь не открою.
— Ты совсем уже… — Кирилл проглотил окончание. — Ладно. Я один.
Он приехал через два часа. Варя услышала ключ в замке — и тут же поняла: ключ у него всё ещё есть. Сердце кольнуло злостью. Она открыла раньше, чем он успел провернуть.
— Ключи на стол, — сказала она с порога.
— Сразу так? — Кирилл вошёл, снял ботинки, на носках растаял снег, потёк на коврик. — Мы даже не поговорили.
— Мы говорим, — Варя отступила, пропуская его. — Ключи — на стол. Потом разговор.
Кирилл достал связку, положил. Взгляд у него был напряжённый, упрямый.
— Ты понимаешь, что это конец? — спросил он.
— Ты понимаешь, что конец начался давно? — Варя уселась на табурет. — Я просто перестала делать вид, что всё нормально.
— Варя, ну серьёзно, — он развёл руками. — Это же моя мама. Она всегда такая. Она и с отцом так…
— Вот именно, — Варя перебила. — Она всегда такая. И ты всегда такой. Ты всегда выбираешь «переждать». Думаешь, пройдёт. А проходит только моя жизнь.
— Ты драматизируешь.
— Нет, — Варя наклонилась вперёд. — Я считаю. Вот смотри. Сколько раз она приходила без звонка?
— Ну… — Кирилл отвёл глаза.
— Сколько раз ты сказал ей «не надо»? По-настоящему. Не «мам, ну…», а «мам, прекрати».
— Варя…
— Ноль, Кирилл. Ноль.
Он сжал губы.
— Ты хочешь, чтобы я поругался с матерью? Чтобы она легла с давлением? Чтобы я потом виноватый ходил?
— Я хочу, чтобы ты стал взрослым, — Варя сказала это просто, без пафоса. — Чтобы ты понял: у тебя есть жена. И у жены есть достоинство. И если ты это достоинство не защищаешь — ты его топчешь вместе с ней.
— Ты меня обвиняешь?
— Я констатирую, — Варя встала, подошла к окну. На стекле — узоры от мороза, во дворе — серые машины, сугробы с чёрными прожилками, детская площадка пустая. Январь, как будто мир без цвета. — Я устала быть одна в браке.
Кирилл тихо сказал:
— Я думал, ты потерпишь.
Варя повернулась медленно.
— Вот. Вот оно. Ты думал — потерплю. А я не батарейка. Я человек.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент снова зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Мама».
Кирилл, не глядя на Варю, ответил:
— Да… Мам, я у Вари… Нет, одна… Да… Я говорю…
И Варя вдруг увидела со стороны: взрослый мужчина, а голос — как у мальчишки, который оправдывается за двойку.
— Кирилл, — Варя сказала громко, чтобы слышно было и там. — Передай ей: она сюда больше не приходит. Никогда. И если ты хочешь жить со мной — ты это обеспечиваешь.
Кирилл зажмурился.
— Мам, — выдавил он, — давай потом.
Из трубки, даже через динамик, посыпалось что-то резкое. Варя не разбирала слов, но интонация была знакомая: «Как ты можешь», «после всего», «я ради тебя».
Кирилл отключил, бросил телефон на стол.
— Ты довольна? — спросил он с ненавистью. — Ты меня поставила между вами.
— Нет, — Варя покачала головой. — Это она тебя туда ставит всю жизнь. А ты соглашаешься. Тебе удобно быть сыном. А мужем — неудобно.
— Я тебя люблю, — вдруг сказал Кирилл, и голос у него дрогнул. — Но ты… ты сейчас жестокая.
— Жестокая — это когда тебя унижают, а ты говоришь: «Ну потерпи», — Варя посмотрела на него внимательно. — Ты знаешь, что она сегодня сделала до твоего прихода?
— Что?
— Она открыла мой ящик с документами, — Варя сказала медленно. — Там лежат квитанции, договоры, мои бумаги. Она рылась там. И знаешь, что она нашла?
Кирилл напрягся.
— Что?
— Листовку с курсов. И сказала: «Тебе это не поможет. Ты всё равно будешь полы мыть». — Варя усмехнулась. — А потом добавила: «Если ты умная, перепиши квартиру на Кирилла. Чтобы было по-честному».
Кирилл резко поднял голову.
— Она так сказала?
— А ты думал, она только про пыль? — Варя подошла ближе. — Кирилл, она хочет не семью. Она хочет контроль. И ты ей нужен не как человек, а как рычаг.
Он сел, уставился в столешницу, пальцами начал тереть угол.
— Она… — он тихо произнёс. — Она не могла. Зачем ей это?
— Чтобы если я тебе скажу «нет», ты не ушёл никуда, — Варя сказала спокойно. — Чтобы я боялась. Чтобы я была удобной. Ты правда этого не видишь?
Кирилл молчал долго. Потом сказал еле слышно:
— Она просто переживает, чтобы я не остался ни с чем.
— А чтобы я не осталась ни с чем — она не переживает, — Варя пожала плечами. — Потому что я для неё никто.
— Варя, — Кирилл поднял глаза, и в них было что-то новое: страх. — Ты хочешь развод?
— Я хочу нормальную жизнь, — Варя ответила. — Если она возможна с тобой — докажи. Слова мне больше не нужны.
— Что я должен сделать?
— Прямо сейчас, — Варя показала на его телефон. — Звони ей. И говори: «Мама, ты больше не приходишь к нам без приглашения. Ты не трогаешь Варю. Ты не обсуждаешь её работу. И ты не лезешь в вопросы квартиры». Скажи это. Своим голосом.
Кирилл смотрел на телефон, как на горячее железо.
— Варя…
— Скажи, — Варя не дала ему уйти в «потом». — Или забирай вещи. Сегодня.
Кирилл сглотнул, взял телефон, набрал. Поставил на громкую связь. Варя стояла рядом, не моргая.
— Мам, — сказал он. — Слушай. Я сейчас скажу, и ты не перебивай.
Из трубки сразу пошло: «Ты где?! Она тебя держит?!»
— Мам, — Кирилл повысил голос, и Варя впервые услышала в нём металл. — Не перебивай. Ты больше не приходишь к нам без приглашения. Ты не лезешь в Варину жизнь. Ты не трогаешь её вещи. Ты не обсуждаешь её работу. И ты забываешь слово «квартира». Это не твой вопрос.
Тишина. Потом — взрыв. Слова летели, как посуда об пол: «неблагодарный», «она тебя настроила», «я ночей не спала», «ты мне кто после этого», «пусть она тебя кормит».
Кирилл слушал секунд двадцать, потом резко сказал:
— Мам, я тебя люблю. Но так больше не будет. Всё.
И нажал «отбой». Рука у него дрожала.
Он поднял глаза на Варю — и вдруг спросил, уже почти шёпотом:
— Ты теперь довольна?
Варя не ответила сразу. Внутри было пусто и громко, как в подъезде ночью.
— Я не довольна, — сказала она. — Я не знаю, что будет дальше. Я просто впервые за пять лет почувствовала, что меня слышат.
Кирилл встал, прошёлся по кухне, остановился у двери.
— Она меня не простит, — сказал он.
— Она тебя не прощала никогда, — Варя устало усмехнулась. — Она тебя держала.
— А если я сорвусь? — Кирилл резко обернулся. — Если я не выдержу и вернусь к ней?
— Тогда уходи сейчас, — спокойно сказала Варя. — Я не буду держать. Я не цепляюсь.
Он подошёл к столу, взял ключи, покрутил в пальцах.
— Я останусь, — сказал он глухо. — Но… дай мне время.
— Времени у нас мало, — Варя ответила честно. — Потому что пока ты «привыкаешь», я снова начну терпеть. А я больше не хочу становиться прежней.
Он кивнул.
— Я понял.
И как будто в подтверждение — снова звонок. На этот раз в дверь. Три быстрых удара, знакомых, уверенных.
Варя и Кирилл переглянулись.
— Это она, — сказал Кирилл.
Варя подошла к двери, не глядя в глазок, и громко, чётко произнесла:
— Алла Петровна, уходите. Мы вас не ждём.
С той стороны — шипение, шорох, потом голос, сладкий, как дешёвый парфюм:
— Варечка, я пришла поговорить. По-хорошему.
Кирилл шагнул вперёд, встал рядом с Варей и сказал, так, чтобы слышно было на весь подъезд:
— Мама, уходи. Сейчас. И больше так не делай.
Тишина. Потом — злой смешок и удаляющиеся шаги по лестнице.
Варя прислонилась к двери, закрыла глаза. Кирилл стоял рядом, тоже молчал. И в этой тишине было не счастье — нет. Было что-то другое: начало, страшное и настоящее.
— Завтра, — сказала Варя, не открывая глаз, — ты съездишь к ней. Один. И скажешь ещё раз. Спокойно. И если она не услышит — это будет уже её выбор, не твой.
Кирилл выдохнул:
— Хорошо.
— А я завтра с утра на смену, — Варя открыла глаза и посмотрела на него прямо. — И вечером на занятия. И знаешь что? Мне не стыдно. Мне стыдно было раньше — что я молчу. А теперь нет.
Кирилл кивнул, будто проглотил камень.
— Я понял, Варь.
Она пошла на кухню, выключила уже остывший чайник, достала две кружки. Руки всё ещё дрожали, но она держалась. Январь за окном был всё таким же серым, но внутри — впервые за долгое время — стало хоть немного светлее.
— Пей, — сказала она. — И запомни этот день. Потому что если мы снова скатимся в прежнее, я не буду устраивать сцен. Я просто открою дверь — и ты выйдешь.
— Понял, — повторил Кирилл.
И это «понял» звучало не как обещание. Как страх. А иногда страх — единственное, что заставляет человека наконец-то начать жить по-взрослому.
Конец.