Когда посылаешь запрос во Вселенную, будь готов: она ответит — но в тот момент, когда ей будет угодно.
Открыв глаза, я увидела голубое небо, редкие почти прозрачные облака. Осознание нахлынуло мгновенно: я в лесу Веры. Шевелиться не хотелось; трава, на которой я лежала, мягко окутывала ароматом полевых цветов, а медленно плывущие облака создавали лёгкий гипнотический ритм. Проблемы реального мира отступили, и вместо них расплылись мечты: мы втроём — я, малыш и Алексей — сидим под Древом и устраиваем пикник. Рядом возится бельчонок; он время от времени убегает, чтобы принести орешек и положить его в корзинку; кажется, уйдём мы с пикника не только сытые, но и с запасом орехов на зиму.
Улыбаясь своим думам, я повернула голову. На лавочке сидела Вера — она улыбалась лишь кончиками губ, а в глазах её светилась доброта и нежность. А я ведь, летая в своих грёзах, даже не заметила, что совсем не одна.
— Здравствуйте, Вера, — поздоровалась я и, почувствовав, что сидеть на земле удобно, не стала вставать, скрестив ноги в позе йога.
— Здравствуй, Арина. Очень рада видеть тебя снова. Спасибо за тепло души и за то, что так щедро им со мной поделилась, — Вера слегка склонила голову.
Ещё вчера я рвалась в этот лес в поисках ответов, а теперь тревога исчезла сама собой. Мысли медленно бродили, вопросы не желали принимать форму. Я закрыла глаза и стала глубоко дышать. Так прошло какое-то время.
— Вера, — наконец вырвалось у меня, — как вам удаётся жить, когда вы разлучены с детьми? Они ведь каждый раз попадают в лес после перерождения, а вы всё равно отпускаете их в человеческий мир. Если мне сейчас скажут отказаться от Александра, я не смогу. Я не поставлю мир выше своего ребёнка.
Её молчание длилось недолго.
День, в который решилась не только моя судьба, но и судьба человечества, запечатлелся в моей памяти словно кадр, снятый на киноплёнку. Рассвет того утра разбудил деревню бледно-лиловым светом, плавно переходившим в розовый, а затем залил всё тонким голубовато-золотым полотном. Туман цеплялся за низкие лощины и береговые ивы над рекой. Из деревянных изб тянулся запах затухающего огня и остатков печёной рыбы; петухи, надрывая горло, призывали жителей просыпаться. Женщины в тёплых рубахах, с заплетёнными косами, уже несли воду из колодца; их ведра тихо звенели в утреннем воздухе. Вода пахла мхом и глиной.
Мои ребятишки достигли возраста, когда стали способны помогать по хозяйству. Когда я принесла воду, мой старший, Сашенька, строго посмотрел на меня.
— Мама, мы же договорились. Отныне я буду таскать воду. Пусть за раз не принесу нужного количества, — сказал он гордо, — но не сломаюсь, сбегаю несколько раз.
— Хорошо, сынок, — улыбнулась я и погладила его по волосам. Он стряхнул руку, показывая всем видом, что теперь он взрослый и нежности не для мужчин. Я прижала его к себе. — Спасибо тебе, я тебя очень люблю.
Он сдался, крепко меня обнял и прошептал: «Я тоже люблю тебя, мама».
Остаток утра прошёл в заботах. Пока я доила корову, Наденька накрыла стол, и мы всей семьёй позавтракали парным молоком и тёплым хлебом. После завтрака солнце поднялось выше: его лучи рвали паутину тумана и ласкали ещё влажные травы. Я вынесла на порог сито с оставшейся от вчерашней выпечки мукой, и мелкие частицы, поднятые тёплым воздухом, на мгновение превратились в тонкую золотую пыль. Ветер доносил запахи: от речки — прохладу и перегной, от сенокоса — терпкую сладость свежескошенной травы, от печи — едва заметную копоть.
Дети разбежались по двору — Сашенька помчался к сеннику проверять телят, Наденька с плетёной корзинкой пошла кормить кур, Ярик с утра сбегал на речку, поймал небольшую щуку и сейчас чистил её, намереваясь помочь мне сварить уху. Я взяла миску с оставшимся молоком, присела у открытого окна и на мгновение позволила себе залюбоваться тенями, скользящими по стенам, всплесками на реке и трелями птиц. Эти простые картины, словно ниточки, связывали моё сердце с миром вокруг.
За ежедневными заботами мы и не заметили, как настало время обеда. После полудня пошли к реке. Вода у самой кромки была тёплая — дети купались, брызгаясь, и их смех отражался на воде тысячами маленьких огоньков. Я села на прибрежный камень и позволила солнечному свету согреть спину; всё казалось совершенным: сырой запах ив, далекий голос кузнеца, ритм колёс телеги по селу и ленивое мурлыканье коровы в тени. Лёгкая усталость в мышцах была приятна — знак прожитого дня.
К вечеру небо вновь окрасилось в розовые и фиолетовые тона; мы вернулись домой. На огне закипала каша, дом наполнялся густым, сытным запахом. Мы сидели за столом все вместе, не спеша, разговаривали о мелочах, а я занималась любимой пряжей. Перед сном прошлась по двору: оглядела загон, погладила корову, собрала веники для печи. Ночь опускалась медленно; над полями вспыхивали отдельные звёзды, где-то слышалась тихая песня. Я остановилась и вдохнула — запах ночной земли, трав и дыма приносил спокойствие: завтра будут те же простые дела, и в них снова будет радость.
Но это оказался мой последний день среди людей.
Проснулась я от криков; дети вскочили и уже кружились у окна. Выглянув, удивилась, как светло: количества факелов за моей оградой хватало, чтобы осветить двор, низкий забор ничего не скрывал, и лица пришедших были чётко видны. Сначала хотела выйти и спросить, что случилось, но резкие выкрики из толпы нарисовали картину без слов.
— Сжечь её! — выкрикнул один мужчина. — У всех осенью был неурожай, еле до весны дотянули. А зима остатки поморозила. А у этой, вон, всё растёт — словно укрыла только свою землю, а остальные страдают. Тянет, видно, силы земли на свой огород.
— Точно, колдует на наших землях! — подхватил другой. — От этого и хворь у скотины пошла. Надо показать, кто с соседом плохо — того огнём!
Но голос из толпы прорвался знакомым голосом:
— Ах ты ж, Семёныч, она ведь вчера твою корову лечила, травы принесла.
— Сначала поля потравила, — услышала я, — теперь лечит, как ни в чём не бывало.
— Она не ведьма! — закричала женщина, расталкивая толпу и прорываясь к калитке. — Наденька, не слушай их, это они самогона напились и дуркуют.
Началась потасовка. Кто первым кинул факел — неясно; он не долетел до дома и упал прямо под окном, в которое мы смотрели. Оглядев детей, я велела им бежать в лес. Лес не предаст и укроет; если со мной что случится, он позаботится о детях, а там и отец их найдёт. Старший мой отказался уходить, сказал, что не оставит меня ни в коем случае.
— Мама, я твой защитник, — говорил он, когда я выталкивала его в окно с другой стороны дома, ближе к лесу.
— Милый мой, — ответила я, — тебе нужно заботиться о брате и сестре; как только всё уляжется, я позову. Лес услышит мой зов и передаст вам, и вы вернётесь.
На этих словах подтолкнула его в окно.
— Береги брата и сестру, — только и успела сказать.
А сама упала на колени и стала взывать к мужу и свекру: не ради себя прошу, а ради детей. Камень влетел в окно, разбив стекло на мелкие осколки, и тут же ударил горящий факел. Но огонь мне уже не был страшен — он горел внутри меня. Я открыла дверь и вышла из дома, который уже горел с двух углов, и двинулась в беснующуюся толпу. Там, где ступала я, оставались следы огня, и люди стали отступать.
— Она и вправду ведьма, — выкрикнул чей-то голос, и началась паника. Кто-то пытался убежать, кто-то схватил подручное и кинулся в мою сторону. Но пламя получило свободу и разрешение на уничтожение: первыми осыпались пеплом те, кто бежал навстречу расправе. Дальше огонь стал хватать всех, не разбирая, виновных и невинных. Я шла по деревне, и от людей, которые не приняли моей доброты, оставался лишь пепел.
Души погибших, желая обрести покой, одна за другой проходили через моё сердце: я чувствовала их холодные руки, слышала отголоски последних слов и видела перед глазами сцены их гибели. Каждая из этих тягостных картин прожигала меня изнутри — я переживала их боль и страх так остро, что в груди поднималась неудержимая ярость. Эта злость не была пустой — она была огнём правды и возмездия, сначала целившимся в тех, кто причинил зло, и сжигающим виновных до праха. Но чем дольше поток душ не стихал, тем глубже в мою сущность врезались невинность и несправедливость, и огонь начинал жрать всё вокруг, переставая различать жертв. Когда через меня стали проходить невинно убитые — дети, старики, люди, чьи жизни оборвались бессмысленно и рано — я больше не могла сдерживаться. Сердце моё сжалось, ноги подкосились; я упала на колени на горячую землю и, сжимая грудь руками, прошептала небу одну единственную мольбу: о милости Сварога, о том, чтобы он отозвал огонь. Как только слова сошли с языка, пламя стало стихать, не только в реальном мире, но и в моей груди; сперва осталось лишь лёгкое пульсирование, а затем — только чёрный дым над деревней. Дети с дрожащими руками подбежали ко мне и обняли со всех сторон, а потом повели меня к догоравшему дому: там, среди покорёженных стен и угольков воспоминаний, я дала обещание уступить место свету и больше не разрушать мир живых.
В тот день Джан появился почти сразу, как огонь погас: он запечатал нашу деревню, оградив её невидимой защитой, чтобы семья была в безопасности. Так и появился лес.
Жить с детьми, запертыми ото всех, было тяжело. Хоть супруг мог находиться с нами часто, не нарушая запрета Сварога, это не делало детей счастливыми и лишало их возможности обрести свою семью в мире людей. Пришлось искать компромисс. Меня поставили перед фактом: дети либо остаются со мной навсегда, либо уходят в земной мир, где их ждёт предназначенная судьба. Я не могла позволить им жить в заточении — они ещё не познали земной жизни полностью. Отпуская их из-под своего крыла, я согласилась, что отныне я лишь их биологическая мама.
За всё время повествования Вера казалась почти неподвижной; лишь теперь по её щеке медленно скатилась одинокая слеза. Не раздумывая долго, я подсела ближе и обняла её — она безмолвно положила голову мне на плечо, и мир вокруг будто замер. Сказочный лес, как по чьему-то незримому указу, подарил нам тёплый бархатный закат: лучи заходящего солнца просеивались сквозь листву, рисуя на земле золотистые дорожки. Меня будто окутала мягкая тишина, прерываемая только шорохом листьев и редким щебетом скрывающейся птицы.
Внезапно в голове промелькнула нелепая мысль — можно ли здесь, в этом мире, заказать погоду и время суток по желанию, или у леса свои собственные законы? Вроде должна была размышлять о судьбе Веры, о той цене, которую ей пришлось заплатить за свой выбор, и, видимо, меня ждал подобный выбор, а вместо этого ловила себя на пустяковых вопросах о возможностях леса. Но разве не в этом и заключается счастье — в умении жить моментом? Сейчас, когда её тепло передавалось мне через плечо, я испытывала простое, почти детское счастье.
Мы сидели, не замечая течения времени. Сколько прошло — час или мгновение — не имело значения; вдруг Вера тихо произнесла:
— Пора. Арина, Древо желает с тобой поговорить. Ты помнишь, что нужно делать?
Я ответила кивком. Поднявшись, подошла к могучему стволу и осторожно обняла его кору. Тёплая, почти вибрирующая энергия прошла через ладони и плечи, и видение настигло меня мгновенно.
Она лежала на кровати, свернувшись калачиком; слёзы засохли на щеках, а взгляд застыл в одной точке. «Арина, где ты? Почему после той встречи я не могу попасть в лес? Ты же обещала…» — шептала она в пустоту. Крошечная слеза сорвалась с ресниц и скатилась по щеке, но застыла, не дойдя до подбородка. Мне хотелось протянуть руку и стереть её. «Я с тобой», — прошептала я. Лиза, словно услышав, дернулась; в её голосе промелькнула надежда.
— Сегодня у всех взяли тройную порцию крови, — тихо произнесла она. — Говорили, что это важный день и скоро всё изменится. Обладать даром смогут лишь избранные — такие, как я. А остальные одарённые должны погибнуть.
Она прижала ладони к животу, будто пытаясь согреть несуществующее дитя. В комнате пахло хлоркой и старой аптекой, и казалось, что этот запах пропитал всё. Моя рука непроизвольно потянулась к её плечу, но дотянуться я не могла, словно пространство превратилось в тягучее желе, не позволяющее прикосновения.
— Моя судьба, — продолжала она, — по их словам, решена: я вступаю в возраст деторождения, и теперь должна отплатить за их «заботу», родив ребёнка, который будет жить в мире, подконтрольном Волхвам. На земле воцарится порядок.
Я увидела в ней не только страх, но и вспышку ярости; она не была больше ребёнком, которого я совсем недавно встретила в лесу.
— Я не хочу, — прошептала она, и в голосе зазвучала стальная нотка. — Не буду приносить ребёнка в этот суровый мир. Арина, помоги мне.
Её слова звучали как крик о помощи. Хотя я оставалась наблюдателем, слёзы, текшие по моим щекам, были реальны, а моё сердце рвалось на части.
— Я забираю твою боль и страдания, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты была свободна.
После этих слов меня резко откинуло от Древа. Я упала; на мгновение грудь пронзило резкой болью, затем накатила слабость, не позволяющая даже шевелиться. Вера присела рядом, провела ладонью по моим волосам.
— Ты приняла нелёгкое решение, но это — во благо. Теперь отдохни.
Тьма накрыла мгновенно; я провалилась в сон без сновидений.
Когда открыла глаза, слабость и плаксивость никуда не делись. За окном всё ещё было темно. Рёв квадроцикла заставил меня вскочить и броситься к окну. Ксения подошла сзади совсем неслышно.
— Ему нужно срочно уехать. Случилось… — она не договорила. Моё сердце застучало так громко, что страх от мысли больше никогда его не увидеть отключил все рациональные ограничители. В ночной рубашке и босиком я мчалась по холодной росе, лишь бы успеть, пока он не уедет. Казалось, он почувствовал меня: Алексей спрыгнул с квадроцикла и поймал меня в прыжке.
— Не уезжай, — умоляла я. — Я не смогу без тебя. Саня не сможет. Волхвы чего-то готовят. Они забрали почти всю кровь у потомков. Пожалуйста, не уезжай.
Он принял меня на руки, позволив плакать, и понёс к дому. Это действие на мгновение уняло тревогу: мы вернёмся в тёплую избу, и всё будет хорошо. Когда он занёс меня в сени, я не дала ему поставить меня на пол — обвила руками шею и поцеловала его, страстно и крепко. Он ответил так же горячо. Время, казалось, остановилось. Отстранившись и глядя на меня затуманенным взглядом, он с хриплым голосом произнёс:
— Не сейчас. Мне действительно нужно ехать. Ко мне приходил Марко. У нас появилась ведунья, принятая Древом. И это ещё не всё — она принесла из леса Веры младенца, девочку. Мне необходимо с ними встретиться. По телефону такие вещи не обсуждают. Через несколько часов вы вместе с Ксенией покинете это место: доедете до точки, где вас ждёт вертолёт, он доставит вас в безопасное место. Мы встретимся менее чем через сутки.
Он поставил меня на пол и накинул на плечи куртку.
— Арина, обуйся, пожалуйста. Твой дар пробудился, но я всё равно переживаю, что ты простудишься, — он провёл рукой по моей щеке и нежно поцеловал меня в губы.
— Ты обещаешь, что завтра в это же время будешь с нами?
— Обещаю, — прошептал Алексей.
С этими словами он быстро вышел. Я стояла на крыльце и смотрела в даль, и даже когда звук удаляющегося квадроцикла стих, я всё ещё не могла оторваться от горизонта. Ксения вывела меня из оцепенения.
— Арина, Саня очень волнуется, возвращайся в дом.
Я взглянула на неё и прошептала:
— Я знаю, кто этот ребёнок. Надо было сказать об этом Алексею. Мы можем связаться с ним?
Рациональность медленно оттесняла эмоции; сознание обнажало то, что следовало сделать: не о чувствах нужно было ему говорить, а о том, что случилось в лесу Веры.
— Арина, кто это девочка? — Ксения теряла терпение.
— Это Лиза, — ответила я, — и, кажется, я виновата в её перерождении…
Конец.
Продолжение следует…