Художник Нурлан ТАЙИРОВ — о работе в храме, моменте, когда «оживает» картина, и о том, как привить искусство детям.
ДОСЬЕ
НУРЛАН ТАЙИРОВ
Живописец, график, мозаичист, член Союза художников России. Окончил НГАХА, кафедра монументально-декоративного искусства, отделение живописи. Его работы входят в собрания НГХМ, Томского областного художественного музея, Северо‑Казахстанского музея изобразительных искусств, а также в частные коллекции.
В Новосибирске в «Белой галерее» проходит выставка «Тайиров и сыновья», где представлены работы Нурлана и рисунки его сыновей — Назара, Дамира и Тимура. Куратор проекта — супруга и мама, галерист, дизайнер Ольга Тайирова.
— Нурлан, экспозиция позиционируется как «самая непонятная выставка года». А идея этой очень необычной выставки откуда появилась?
— Об этом с Олей мы думали давно. Не помню, чтобы я где-то видел выставку, где сочетается профессиональное и детское искусство. Для нас это эксперимент. Мы ни в коей мере не стремились к некой похвальбе: смотрите, какие у нас дети! Это история про восхищение тем, как идёт постижение мира ребёнком. Я как профессионал вижу у детей лёгкость, чувство композиции и гармонии. А ведь их никто этому не учил! На выставке нет ни одной работы, которая была бы выполнена по заданию. Это полноценные высказывания о том, что их волнует. Вот это самое ценное, и за этим очень интересно наблюдать. Нам хотелось в экспозиции сделать акцент не только на визуальный ряд, но создать некий рассказ. Так появился, к примеру, блок самого раннего творчества ребёнка, когда он чёркает, не изображая ничего конкретного. Он просто наслаждается, проявляет интерес к тому, как ручка скользит по бумаге, как происходит сила трения, противодействие материалу, как образуются линии. Он разрабатывает моторику и видит, как физическое действие оставляет след.
Наверное, отпечаток ладони точно такое же впечатление производил и на древнего человека, когда он впервые сделал оттиск на стене пещеры. И первобытное искусство — оно так же, как детское, идёт от таких базовых вещей, когда вдруг появляется образ. А затем уже появляется желание изобразить что-то конкретное. Так начинается период головоногов, когда дети рисуют самый простой знак человека — голову, потом ноги появляются, потом руки. Там исследователь считывает, что длиннее — руки или ноги, из этого делает какие-то выводы. А уже позднее появляется полноценная семья, когда и себя, и родителей ребёнок наделяет разными признаками. На одном рисунке мама полностью нарисована, а у папы, который где-то на дальнем плане, только ноги. Потому что в этот период, вероятно, для ребёнка мама — это самый главный персонаж в семье. А папа — более абстрактная «вещь».
— Можно ли позволять детям рисовать на условных обоях?
— Не только можно, но и нужно. У нас все крупноформатные работы писались на полу. То есть, соответственно, вся краска вытекала с листов на ламинат. Мы сами выдавали сыновьям большие листы, делали их абрисы. Они потом говорили: «Вот я отпечатался». Они видят свой контур, узнают себя, как в зеркале, познают себя, раскрашивают этот свой первый автопортрет. И для них это тоже мыслительный процесс, познавательный.
— Художник — это дар? Или развить в себе талант может любой человек, если с рождения его будут обучать?
— Наверное, это всё-таки дар. Но этим даром, я думаю, наделён каждый ребёнок: кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. И если правильно с ребёнком заниматься, то процент рисующих был бы больше. Постепенно дети забрасывают рисование. Это закономерность, которая происходит годам к десяти.
— Как рождаются сюжеты ваших работ?
— Я бы так сказал: на первом месте у меня эмоции. Сюжет вторичен. Скажем, есть у меня серия женских образов, в которой даже композиция примерно одна и та же: девушка, сидящая в кресле с бокалом или с каким-то фруктом, с букетом цветов… Условная такая Мона Лиза. Такой ход. А уже внутри него я рассказываю какие-то истории. Это может быть апельсиновая история, весенняя история, цветочная история или какая-то драматическая история с привидением, с богомолом, со стрекозой.
Когда я пишу, я не отдаю себе стопроцентный отчёт, что у меня происходит. Я нахожусь в процессе размышления, и работа пишется исходя из ситуации. Это в первую очередь мои ощущения, эмоции, психологические состояния. Вот, например, два пейзажа — для меня они оба фантастические. Это какой-то ландшафтный мотив, деревья, похожие на пёрышки. Но там нет даже условного деления на небо и землю, но оно есть у меня. И я его в себе поддерживаю, разогреваю, потому что мне любопытно увидеть, что в итоге из этого получится. Верно моё интуитивное ощущение или нет, и куда оно меня заведёт.
Работа, я считаю, это живая вещь, она живёт своей собственной жизнью. Я её написал, она ушла куда-то. Дальше начинается её собственная история со зрителем.
— Кто покупает ваши работы?
— В основном это частные лица. Однажды Оля купила новое платье с цветными полосками, и мне захотелось написать её. Работа очень понравилась руководству бутика одежды на улице Урицкого — теперь она висит там. В их интерьере со стенами насыщенного оттенка очень хорошо смотрится и даже сочетается с их коллекциями.
Для меня очень важно, чтобы человек, покупая картину, загорелся. У Ольги позиция такая: «Мы не продаём искусство, мы помогаем его купить». Будущий покупатель учится разговаривать с живописью, с произведениями искусства, налаживает контакт, взаимодействие. И картина «оживает», когда на неё смотрят, и тоже вступает в диалог. Поэтому самое важное — сделать так, чтобы человек расслабился, услышал и себя, и картину, замедлился, погрузился. И тогда картина начнёт околдовывать.
Безусловно, у меня есть работы, которые мне дороги. Но я специально поставил себе такую задачу: всё, что хотят купить, должно продаваться. Просто на работу, с которой не хочется расставаться, нужно поставить большую-большую цену. И если даже за эту цену, которую, я считаю, она заслуживает, кто-то действительно её захочет купить — значит, это судьба.
По-другому складывается судьба работ, которые нравятся моей жене: мне приходится их ей дарить. На дни рождения она просит не украшения и телефоны, а мои картины. У неё девиз: лучшие работы должны оставаться в семье.
— Давайте поговорим о ваших храмовых проектах. Как вы к этому пришли?
— В архитектурной академии мы изучаем технику и иконописи, и храмовой мозаики, и росписи. Я учился на образцах лучших художников этого направления. Когда пришёл первый заказ на работу в храме, я целый год уже целенаправленно изучал каноны.
Когда сдавался новый храм в Кемеровской области, меня рекомендовали, чтобы написать центральную икону иконостаса и сделать две фасадные мозаики — были предусмотрены двухметровые ниши под фигуры Богоматери и архангела Гавриила. Я взял за основу уже существующие в истории искусства известные мозаики, по-своему их стилизовал. Для меня это была большая школа, которая дала мне новый профессиональный рост. Два года я этому посвятил. Ну и по глубине темы, конечно, да, ты касаешься каких-то очень сложных вещей, очень насыщенных, крайне интересных.
Знаете, я вижу какую-то улыбку судьбы в том, что ребёнком меня дедушка привёл в мозаичную мастерскую. И когда я шестилетним мальчиком держал в руках эти камушки и восхищался ими, мог ли предполагать, что спустя 20–30 лет окажусь в Новосибирске и буду этим заниматься профессионально?
— Вам как художнику хотелось бы изменить цветовую гамму Новосибирска?
— Странно, может быть, но у меня не было такого внутреннего позыва. У меня есть любимые здания в городе. Например, здание Госбанка на площади Ленина. Бордовое здание. Я огромное удовольствие испытываю, проходя мимо, — ты можешь потрогать рукой эту штукатурку.
В каждом городе есть гений места. Для истории Новосибирска это Николай Грицюк. Всё новосибирское художественное сообщество даже в лице мастистых художников советского периода запитано на нём. И мне кажется, у нас недостаточно сделано для популяризации Грицюка; есть, правда, улица в Кировском районе, но этого мало. Это про то, что мне хотелось бы видеть в нашем городе.
Мне очень нравится небольшой мозаичный проект, который я курировал, — панно с птицами на фасаде «Победы». Для меня эти птицы — как история о тысяче белых журавликов, которые в наше непростое время дают надежду, показывают, что искусство должно быть рядом с нами и каждый должен себя как-то выразить. Я бесконечно удивляюсь и радуюсь, когда вижу, как на фоне этих мозаичных птиц фотографируются люди. Там есть моя птица и птица одного из моих сыновей.
Вера ТОЛМАЧЁВА | Фото Валерия ПАНОВА