Осенний сквер, через который Женя возвращался с тренировки, казался порталом в какое-то другое время. Под ногами шуршало рыжее и бурое месиво из опавших листьев, влажно хрустели ветки, и этот звук был чужеродным в городском гуле мегаполиса. Женя любил этот маршрут.
Здесь, среди старых кленов, он чувствовал странное спокойствие, словно ему было не двадцать с небольшим, а гораздо больше, и вся жизнь уже была понятна и разложена по полкам. Осень всегда действовала на него так: она не угнетала, а, наоборот, пробуждала тихую, светлую ностальгию по временам, которых он толком и не застал, но почему-то отчаянно по ним скучал.
Но даже здесь, в этом тихом коридоре из кленов, мысли упрямо сворачивали к простым вещам. Женя машинально прикидывал остаток на карте: до конца недели дотянуть можно. Пельмени — самые дешёвые, хлеб, пачка чая. Если позволить себе что-то лишнее — потом снова сидеть на одной гречке и яйцах. Он давно жил в этом режиме — не нищета, а постоянная экономия, когда ты точно знаешь, сколько стоит проезд и где закупиться продуктами подешевле.
Он остановился у скамейки, глядя, как ветер гоняет по асфальту одинокий пластиковый стаканчик. В памяти всплыло детство — такое же серое и ветреное, но наполненное совершенно другим смыслом. Он вспомнил, как они с пацанами сгребали листья в огромные кучи, чтобы потом с разбегу прыгать в них, не боясь испачкаться или порвать куртку.
Это было время ссадин, синяков, ободранных коленок и искреннего смеха. Женя перевел взгляд на детскую площадку по соседству. Там сидели двое подростков, уткнувшись в светящиеся прямоугольники смартфонов. Никакого движения, никакой радости, только мертвенно-бледные отсветы на лицах. Жене стало горько, но не от осуждения — он не любил брюзжать, — а от острой жалости. Ему казалось, что они упускают саму суть жизни, ту самую тактильность мира, которую нельзя оцифровать.
«У меня в семье всё будет иначе», — подумал он, поправляя лямку спортивной сумки на плече.
Это было не просто мимолетная мысль, а твердое, выстраданное обещание самому себе. Если когда-нибудь у него будет сын или дочь, он не позволит им променять реальность на пиксели. Он научит их жечь костры, драться, мириться, чувствовать холод снега и жар огня.
Это внутреннее обязательство стало для него чем-то вроде якоря: его будущая семья будет крепостью. Эта мысль грела его сильнее, чем тонкая осенняя куртка.
Тишину сквера разорвал женский крик — высокий, полный животного ужаса — ударил по нервам. Он прозвучал здесь, в этом сонном царстве опадающих листьев, настолько неуместно и дико, что мозг сначала отказался верить. Крик повторился, перешел в визг и тут же захлебнулся, будто его насильно оборвали ладонью. В груди у Жени похолодело. Это не были пьяные разборки или шутки молодежи; в этом звуке была смертельная угроза.
Женя не стал тратить время на раздумья. Он не задавал себе вопросов «надо ли?» или «опасно ли?». Решение приняло тело, опережая разум. Ноги сами сорвались с места, легкие наполнились холодным воздухом, а сумка привычно ударила по бедру.
Это был чистый инстинкт — тот самый, что заставлял предков защищать племя. Он бежал на звук, срезая углы через кусты, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу. Страх был, но он был холодным и собранным, превращаясь в топливо для рывка.
Он вылетел к заброшенному зданию бывшего Дома пионеров. Руины, исписанные граффити, с провалами окон, похожими на пустые глазницы черепа, всегда пользовались дурной славой, но сейчас они выглядели особенно зловеще.
В сумерках Женя увидел группу людей. Трое парней в надвинутых капюшонах волокли девушку к темному проему в стене. Она упиралась ногами в землю, извивалась, но силы были неравны. Руки у неё были неестественно вывернуты назад, стянуты чем-то серым — скотчем? — а на лице белела полоса пластыря, глушащая крики.
— Да тащи ты её! — рявкнул один из нападавших.
Ситуация была предельно ясна: здесь и сейчас происходило зло, и кроме него остановить это было некому.
— А ну стоять! — голос Жени прозвучал неожиданно громко и жестко, без дрожи, хотя сердце колотилось где-то в горле.
Троица замерла. Они явно не ожидали свидетелей в такой глуши. Главарь, высокий парень в кожаной куртке, медленно обернулся, все еще держа девушку за локоть. Его лицо скрывала тень от капюшона, но поза выражала не испуг, а раздражение хищника, которого оторвали от добычи.
— Ты че, бессмертный? — процедил он. — Вали отсюда, пока цел.
Девушка замычала, тараща на Женю огромные, полные слез глаза. В них была такая мольба, что отступать стало просто невозможно физически.
— Отпустите её, — Женя сделал шаг вперед, скидывая сумку на землю. — Я полицию уже вызвал.
Это была ложь, но она должна была дать ему время.
— Полицию он вызвал, — глумливо передразнил главарь, сплевывая под ноги. — Слышь, вы посмотрите на этого героя.
Второй, коренастый и широкий, как тумбочка, шагнул к Жене, нависая над ним. Он был явно тяжелее и чувствовал свое физическое превосходство.
— Ты не понял, пацан, — прошипел он, хватая Женю за лацкан куртки и резко дергая на себя. В руке у третьего блеснуло лезвие ножа. — Тебя сейчас здесь и закопают. Никто и не найдет.
В этот момент мир для Жени сузился до одной точки. Страх исчез, уступив место ледяному спокойствию, которое вбивал в него тренер на ринге годами. Когда коротышка дернул его, Женя не стал сопротивляться, а использовал инерцию врага. Короткий нырок, резкий удар снизу в челюсть — не размашистый, уличный, а техничный, боксерский апперкот.
Голова нападавшего мотнулась, зубы клацнули, и он мешком осел на битый кирпич. Женя тут же развернулся ко второму, уходя от замаха ножом. Блок, удар в солнечное сплетение, добавка в корпус. Он действовал как машина: экономно, точно, жестко. Он не был хулиганом, он ненавидел драки, но сейчас его тело работало само, спасая ему жизнь.
Всё закончилось за несколько секунд. Увидев, как двое его подельников корчатся на земле, третий, тот самый главарь, отпустил девушку и попятился. В его глазах читался суеверный ужас.
— Ты же говорил, он слабак! — выкрикнул он кому-то из своих, глядя на Женю расширенными глазами. — Ты говорил, он драться не умеет!
Не дожидаясь ответа, он рванул в темноту парка. Очухавшиеся двое, подвывая и держась за ушибленные места, поползли, а затем побежали следом, бросая испуганные взгляды через плечо. Женя стоял, тяжело дыша, и смотрел им вслед.
Фраза «Ты же говорил, он слабак» крутилась в голове. О ком они говорили? Они его с кем-то перепутали? Это было странно, тревожно, но адреналин пока не давал сосредоточиться на отгадке.
Женя подбежал к девушке. Она сидела на земле, сжавшись в комок, и её трясло крупной дрожью. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, отклеил скотч с её рта и освободил руки. Запястья были красными, натертыми до крови.
— Всё, всё, они ушли, — тихо сказал он, помогая ей подняться. Его голос, только что стальной, теперь звучал мягко и успокаивающе. — Ты как? Идти можешь?
Девушка посмотрела на него невидящим взглядом, её зубы стучали. Она выглядела совсем юной, хрупкой, в дорогом пальто, которое теперь было перепачкано строительной пылью. Жене хотелось укрыть её чем-то, защитить от всего мира. Он придержал её за плечи, ощущая, как её колотит от пережитого шока.
— Нам надо уходить, — сказал он.
Они медленно побрели прочь от руин. Девушка опиралась на него, и Женя чувствовал тяжесть её тела. Вскоре они вышли к элитному частному сектору, где за высокими заборами прятались особняки.
— Не ожидала от тебя... — вдруг прошептала она, всё ещё стуча зубами. — Спасибо... Только папе не говори, умоляю.
— Кому? — не понял Женя. — Я твоего папу не знаю.
— Не говори, где мы были, — продолжила она, игнорируя его вопрос. — Он убьет меня. Скажи, что просто гуляли... и вызови такси пожалуйста.
Её слова звучали бессвязно... Будто она обращалась не к случайному спасителю, а к кому-то знакомому. Женя нахмурился. Ощущение, что он попал в чужой спектакль, становилось всё сильнее.
"Она просто бредит от шока" — подумал он.
Такси ехало недолго, минут пятнадцать, не больше. Всё это время она плакала — тихо, беззвучно, просто дрожала будто внутри что-то надломилось. Женя не решался её трогать или задавать вопросы. Он просто сидел рядом, чувствуя, как её трясёт, и ждал, пока дорога закончится.
Машина остановилась у массивных кованых ворот огромного дома. Девушка вышла и сразу направилась к калитке. Женя сначала подумал попрощаться и уйти, но понял, что оставить её сейчас одну — плохая идея.
Девушка вышла, подошла к калитке, набрала код на панели и ворота начали бесшумно отъезжать в сторону. В этот момент она вдруг покачнулась и начала оседать, но Женя успел подхватить её. Он легко поднял её на руки — она была почти невесомой. Девушка на секунду приоткрыла глаза, слабо улыбнулась и ничего не сказала, будто молча соглашаясь. Так, не обмениваясь ни словом, он понёс её через двор к дому.
Внутри дом встретил их холодной, подавляющей роскошью. Высокие потолки, мраморный пол, тяжелые люстры — всё это кричало о деньгах и статусе. Женя сразу почувствовал себя неуютно в своих потертых кроссовках и простой куртке.
Он был здесь чужаком, инородным телом. Девушка, едва переступив порог, отпустила его руку и пошла вперед, даже не оглянувшись, словно забыв о его существовании. Женя замялся у входа, не зная, стоит ли идти дальше или лучше тихо ускользнуть. Он чувствовал себя не спасителем, а курьером, доставившим пакет и теперь ожидающим, выгонят его или дадут чаевые.
Из глубины дома, откуда-то со стороны кухни или гостиной, донеслись голоса. Мужской, властный и низкий, и другой — молодой, звонкий.
— Аня, где ты ходишь? Ужин остывает! — прозвучал молодой голос. — Папа уже нервничает.
Внезапно Аня замерла посреди холла.
Она побледнела ещё сильнее, если это было возможно. Она медленно подняла руку и указала дрожащим пальцем на Женю, который всё ещё стоял у двери.
— Ты... — выдохнула она.
В её глазах больше не было благодарности, только смесь шока и животного ужаса. Она переводила взгляд с Жени на проход, откуда доносились голоса, и обратно, будто видела привидение. Женя сделал шаг вперед, желая спросить, что случилось, но слова застряли в горле.
В коридор вышел солидный мужчина в домашнем кардигане — видимо, отец.
— Что за сцены, Аня? — начал он строго, но осекся.
Он увидел Женю. Тяжелый взгляд мужчины замер на лице парня. В холле повисла звенящая, ватная тишина. Отец смотрел на него не как на гостя, не как на курьера, а как на оживший кошмар. В этом взгляде было столько недосказанности, столько мгновенно вспыхнувшего и подавленного узнавания, что Жене стало по-настоящему жутко.
И тут из-за спины отца вышел парень.
— Ну чего вы там застря...
Он не договорил.
Женя смотрел на него, и ему казалось, что пол уходит из-под ног. На него смотрел он сам. Тот же рост, те же русые волосы, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Только одет этот парень был в дорогую брендовую одежду, и вид у него был более ухоженный, расслабленный.
Это был Илья. Абсолютная, невозможная копия Жени.
Они стояли друг напротив друга — два зеркальных отражения, разделенные метрами мраморного пола. Оба молчали. У Жени перехватило дыхание. Это было нереально. Этого не могло быть. Это был какой-то абсурдный сон, галлюцинация. Он чувствовал страх — липкий, иррациональный страх потери собственного «я». Если этот парень — он, то кто тогда Женя?
Тишину разорвала Аня.
— Ты! — она закричала, оборачиваясь к брату, Илье. — Это ты виноват! Ты должен был меня встретить! Меня чуть не убили из-за тебя! А ты сидишь здесь и жрешь!
Она разрыдалась, сползая по стене.
Отец, Сергей Павлович, мгновенно стряхнул с себя оцепенение. Он шагнул к дочери, поднял её, что-то быстро и тихо говоря на ухо, успокаивая жесткими, уверенными движениями. Затем он поднял глаза на Женю. Взгляд его изменился — теперь в нем был холодный расчет и решимость разобраться.
— Так, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Успокоились все.
Аня, выпей воды. Молодой человек... Женя, верно? Пройдемте на кухню. Нам надо поговорить.
Это прозвучало не как приглашение, а как приказ. Он пытался загнать хаос обратно в рамки рационального мира.
Пока они шли на кухню, Женя не мог отвести глаз от Ильи. Тот шел рядом, тоже бросая на гостя косые, испуганно-любопытные взгляды. Сходство было пугающе полным. Женя смотрел на свои руки, потом на руки Ильи — одинаковые пальцы, одинаковые запястья. Это сравнение убивало всякую надежду на случайное совпадение.
Они сели за огромный дубовый стол. Домработница, стараясь не смотреть на странного гостя, молча поставила перед Женей тарелку с супом. Ситуация достигла пика абсурда. Только что была драка, кровь, грязь, потом шок от встречи с двойником — и вот они сидят и смотрят на дымящийся куриный бульон. Женя чувствовал себя персонажем сюрреалистической пьесы.
В голове у Жени всплыла дурацкая мысль. Он вспомнил, как в детстве мама смотрела бразильские сериалы, где постоянно кто-то терял память или находил близнецов. Он тогда смеялся над этим, говорил: «Мам, ну так не бывает». А теперь он сам сидел в декорациях дешевой мыльной оперы, и ему было совсем не смешно.
Сергей Павлович не стал есть. Он сцепил руки в замок на столешнице и посмотрел Жене прямо в глаза.
— Давайте без предисловий, — сказал он сухо. — Как тебя зовут, я понял. Мне нужно знать другое. Дата твоего рождения. И место.
Вопрос прозвучал как выстрел. Все за столом замерли. Илья перестал крутить салфетку, Аня, всхлипывая, подняла голову от стакана с водой. Это был момент истины, ключ, поворачивающийся в замке тайны.
— Двенадцатое октября, — произнес Женя. Голос его звучал глухо, как из бочки. — Городской роддом номер четыре. В Зареченске.
Лицо Сергея Павловича стало серым, словно из него разом откачали всю кровь. Илья открыл рот, но не издал ни звука. Аня закрыла лицо руками. Тишина, повисшая в кухне, была тяжелее могильной плиты. Совпадение было абсолютным.
Тишина в кухне стала не просто плотной — она обрела вес, давящий на плечи бетонной плитой. Женя медленно отодвинул стул, чувствуя себя не просто лишним, а каким-то инородным телом, застрявшим в сложном механизме чужой судьбы.
Он пробормотал что-то невнятное, вроде «я, наверное, пойду», не глядя ни на кого конкретно. Это не было обидой или гордостью, скорее — острой, жгучей растерянностью. Ему казалось, что он случайно открыл дверь в чужую спальню или прочитал письмо, адресованное не ему, и теперь само его присутствие здесь было ошибкой, нарушающей хрупкое равновесие этой семьи.
Он вышел из-за стола, спиной ощущая их взгляды — растерянные, испуганные, — и направился к выходу, мечтая только об одном: оказаться на холодном осеннем воздухе.
Дом, который ещё час назад казался просто богатым особняком, теперь превратился в сюрреалистичный лабиринт. Женя свернул не туда, упёрся в тупик с огромной напольной вазой, развернулся, прошёл через череду полутемных комнат.
Эти бесконечные коридоры с высокими потолками давили на психику, усиливая чувство дезориентации. Он не знал, куда идти, не только в этом доме, но и вообще в жизни. Вся его понятная, выстроенная биография, где он был сыном-одиночкой, воспитанным матерью-героиней, рассыпалась в прах, а новая реальность пугала своей запутанностью. Он был потерян — физически и ментально, блуждая в чужих стенах как призрак.
— Женя! Подожди! — голос раздался за спиной, когда он наконец нащупал массивную ручку входной двери.
Он обернулся. К нему спешила Аня. Она уже не плакала, хотя глаза были красными и припухшими. В её тоне исчезла истеричность, уступив место глубокой, свинцовой усталости и чему-то ещё — робкому, человеческому теплу.
— Я провожу, тут ворота так просто не открыть, — тихо сказала она, поравнявшись с ним. — И... прости меня за ту сцену в холле. И спасибо. Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было.
— Знаешь, я ведь правда думала, что это Илья, — вдруг призналась она, глядя себе под ноги. — У меня в голове не укладывалось, как он мог там оказаться. А потом ты начал драться... Илья в драке полный ноль, он мухи не обидит, только языком чесать умеет. Я смотрела, как ты двигаешься, и мне стало ещё страшнее, потому что я поняла: это не мой брат. Это кто-то другой...
Они дошли до ворот. Аня нажала кнопку на пульте, и створки начали медленно отъезжать.
— Ну, всё, — сказал Женя.
— Папа попросил взять твой номер, он во всем разберется и наберет тебя, — она посмотрела ему в глаза.
— Хорошо, — кивнул он и продиктовал номер.
Это прощание повисло в воздухе незавершенной нотой, оставив после себя странное послевкусие — будто они оба знали, что это не конец, а только начало чего-то длинного и трудного.
Перед тем как шагнуть за ворота, Женя на секунду обернулся. Взгляд скользнул по идеально подстриженному газону, который даже в сумерках выглядел изумрудным, по темной глади бассейна, в которой отражались окна особняка, по высокому забору, отсекающему этот мир от остальной вселенной.
Это была жизнь, о которой он мог бы только мечтать. Но зависти не было. Была лишь сухая фиксация факта: здесь живут люди, у которых есть всё, но они... не выглядят счастливыми...
А у него впереди была дорога в тесное общежитие с тараканами и вечным шумом за стеной, но это была его, понятная и знакомая жизнь.
Едва отойдя от поселка на безопасное расстояние, Женя вытащил телефон. Пальцы сами набрали номер матери — единственного человека, который всегда был его якорем, его точкой отсчета. Гудки шли долго, тягуче.
— Да, сынок? — голос матери звучал напряженно, будто она ждала этого звонка.
— Мам, привет, — Женя попытался придать голосу беззаботность, но вышло фальшиво. — Ты меня часом не в цыганском таборе украла или в роддоме подменила?
Шутка была дурацкой, нервной, и он сам поморщился от того, как жалко она прозвучала.
В трубке повисла тишина. Не та пауза, когда человек обдумывает ответ или отвлекся на что-то, а вакуум... Женя слышал дыхание матери — прерывистое, тяжелое.
— Мам? — позвал он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Мам, ты чего молчишь?
Щелчок. Короткие гудки. Она сбросила вызов. Ни слова отрицания, ни смеха, ни вопроса «ты пьян?». Просто сброс. Он попытался перезвонить, но номер уже был недоступен...
Эта ночь стала самой длинной в его жизни. В комнате общежития пахло старыми обоями и супом соседа, кто-то громко смеялся в коридоре, но Женя лежал лицом к стене, глядя в одну точку. Он прокручивал в голове события сегодняшнего вечера.
Сон не шел. Следующий день прошел как в тумане: пары, лекции, голоса преподавателей — всё слилось в монотонный гул. Ожидание стало физическим и мешало дышать. Он знал, что развязка близка, и это знание висело над ним дамокловым мечом.
Вечером телефон ожил. Номер был незнакомый, но Женя сразу понял, кто это.
— Евгений? — голос звучал сухо, официально, но в паузах между словами сквозила неуверенность. — Это Сергей Павлович. Нам нужно встретиться. Сегодня. Ваша мама... Марина Викторовна сейчас приедет к нам. Я прошу вас быть тоже.
— Я понял. Буду, — ответил Женя коротко, отсекая все эмоции.
Он ехал в такси, смотрел на мелькающие за окном огни вечернего города и ловил себя на странной мысли: он не хотел приезжать раньше матери. Он не хотел снова оставаться один на один с этой семьей, чувствовать себя самозванцем. Но где-то на самом дне души, под слоями страха и тревоги, тлел уголек любопытства и странного, иррационального желания снова увидеть Аню, убедиться, что с ней всё в порядке. Эта смесь чувств была сложным коктейлем, от которого голова шла кругом..
У массивных ворот он оказался одновременно с черным седаном. Дверь машины открылась, и на асфальт ступила Марина Викторовна. Женя едва узнал её. Всегда собранная, аккуратная мама выглядела так, словно постарела на десять лет за эти сутки. Плечи опущены, лицо отекло от слез, в руках она теребила ремешок сумки.
— Мама... — выдохнул Женя.
Он подошел и обнял её крепко, не задавая ни единого вопроса. Сейчас слова были не нужны. Её дрожь передалась ему, и он почувствовал, насколько она напугана и сломлена.
Марина Викторовна попыталась что-то сказать, открыла рот, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Она виновато посмотрела на сына. В этот момент ворота открылись, и к ним вышел Сергей Павлович.
— Проходите в дом, — сказал он твердо, но без хозяйской надменности. — Не будем стоять на холоде. Там и поговорим.
Они вошли в гостиную. Яркий свет люстры безжалостно высветил каждую морщинку на лице матери, каждую пылинку в воздухе. В комнате уже сидели Илья и Аня. Когда Марина Викторовна подняла глаза и увидела близнецов — Женю, стоящего рядом, и Илью, сидящего в кресле, — её ноги подкосились.
Она не вскрикнула, не упала в обморок, она просто осела на пол, закрыв лицо руками, и зарыдала. Это был не плач, а вой раненого зверя, боль, которую она носила в себе два десятилетия и которая теперь прорвала плотину.
— Воды! — крикнул Женя, бросаясь к матери.
Но Аня уже была рядом. Она протягивала стакан и какие-то таблетки, её руки дрожали, но действовала она быстро.
— Выпейте, пожалуйста, это успокоительное, — шептала девушка.
Сергей Павлович дождался, пока рыдания немного стихнут. Он сел в кресло у камина, сцепил пальцы в замок и посмотрел на огонь. Вид у него был такой, словно он постарел за этот вечер на целую жизнь.
— Садитесь, — сказал он глухо. — Разговор будет долгим. И... горьким. Правду нужно знать всем.
Он сделал паузу, собираясь с духом, как перед прыжком в ледяную воду.
— Двадцать три года назад, — начал он, — мы с Ингой, моей первой женой, поехали в гости в другой город. До родов было еще три недели. Но в дороге начались схватки.
Мы еле добрались до ближайшего районного роддома в Зареченске. Это была глушь, старое здание, ночь, дождь стеной. Всё пошло не по плану с самого начала. Я чувствовал, что это дурной знак.
— Я метался по приемному покою как тигр в клетке, — продолжал Сергей Павлович, глядя в пустоту. — Врачи бегали, кричали, меня никуда не пускали. Каждая минута казалась вечностью. Медсестра пару раз выходила, осаживала меня, говорила «ждите».
— А потом вышла акушерка. Уставшая, в мятом халате, но улыбается. «Поздравляю, папаша, у вас двойня. Мальчик и девочка». — Сергей Павлович горько усмехнулся. — Я был на седьмом небе. Я ведь так и хотел. Королевская двойня, сын и дочь. Я ликовал, раздавал всем деньги, коньяк... Я был самым счастливым идиотом на свете, не подозревая, что мне врут прямо в глаза.
— Но правда была другой, — его голос стал жестким, металлическим. — Инга родила двух мальчиков. Двух здоровых, крепких пацанов. А в соседнем боксе, за тонкой стенкой, рожала Марина. И у нее родилась девочка.
Он кивнул в сторону Марины Викторовны, которая сидела, сжавшись в комок, и не поднимала головы.
— У Марины началась истерика, — тихо продолжил он. — Врачи думали — послеродовой психоз. Она кричала, хватала их за руки, умоляла спрятать ребенка. Она твердила, что муж убьет её. Что он ждет сына, наследника, что он тиран и садист, который пообещал: если будет девка — домой не возвращайся. Она верила в это свято. Это был животный ужас, от которого стыла кровь.
— И тогда Инга... — Сергей Павлович запнулся. — Инга была женщиной наивной и чувствительной. Она услышала всё это. И она предложила... решение. Ей нужна была именно «королевская двойня», она была помешана на этой красивой картинке. А Марине нужен был сын, чтобы выжить. Инга подошла к ней и сказала: «Давай поменяемся. Ты возьмешь одного моего мальчика, а мне отдашь девочку. И все будут счастливы».
— Это звучало как бред, но в ту ночь, в том бардаке... Это стало планом. Деньги решили всё. Врачи в той дыре сидели без зарплаты годами. Я заплатил огромную сумму за «лучший уход» и «отдельные палаты», не зная, что оплачиваю подлог. Документы переписали. Бирки поменяли. Персонал молчал, потому что был повязан страхом и деньгами. Я забрал «сына и дочь» и увез их в новую жизнь.
— А я... — голос Марины Викторовны прозвучал неожиданно громко и хрипло. Она подняла заплаканное лицо. — Я вернулась к мужу с сыном. С Женей. Он был счастлив. Он пил неделю за здоровье наследника. А потом начался ад. Он бил меня за каждый косой взгляд, за то, что суп недосолен, за то, что ребенок плачет. Он «воспитывал мужика» ремнем с двух лет. Я терпела три года. Ради сына. Ради того, чтобы он выжил.
Она вытерла слезы тыльной стороной ладони.
— Потом я не выдержала. Я схватила Женю в охапку и сбежала ночью, в чем была. Мы скитались по квартирам, меняли города, я боялась, что он найдет нас. Я каждый день думала о своей девочке. Я знала, что она живет в богатстве, что её любят. Это меня утешало. Я говорила себе: «Ей там лучше, чем со мной в аду». Но я никогда не переставала винить себя. Никогда.
В гостиной повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Аня вдруг вскочила с дивана.
— Я не могу... — прошептала она, закрывая рот ладонью, и выбежала из комнаты. Слышно было, как хлопнула дверь ванной.
Сергей Павлович закрыл глаза, по его щеке скатилась скупая мужская слеза, которую он тут же смахнул. Женя сидел неподвижно, глядя на свои руки. Его мир, его прошлое — всё было переписано заново.
— Офигеть... — нарушил молчание Илья. Он смотрел на Женю широко распахнутыми глазами, в которых плескался не ужас, а чистый, детский восторг. — Так ты мой родной брат? Реально близнец? Это же круто! Я всегда хотел брата, а то с Анькой одни проблемы. Ты прикинь, мы же теперь банда!
Его реакция была настолько неуместной и одновременно искренней, что это немного разбавило трагизм момента. Для Ильи это была не драма, а приключение, подарок судьбы.
Сергей Павлович тяжело поднялся с кресла. К нему вернулась его привычная властность, но теперь она была мягче.
— Так, — сказал он веско. — Слушайте меня. Мы не можем изменить прошлое. Мы наделали ошибок, страшных ошибок. Но мы можем решить, как жить дальше. Я предлагаю одно. Никто никуда не уходит. Мы — одна семья. Странная, поломанная, но семья. Марина, Женя, я хочу, чтобы вы переехали к нам. Места хватит всем. Мы не будем никого делить. Мы будем жить все вместе.
Переезд состоялся через неделю. Это было странно. Дом, казавшийся Жене враждебным, постепенно принимал новых жильцов. Аня долго избегала Марину Викторовну, запиралась в комнате, но однажды вечером Женя увидел, как они сидят в саду на скамейке. Мать плакала, а Аня держала её за руку. Прощение не приходит мгновенно, но лед тронулся. Они учились быть матерью и дочерью, аккуратно, узнавая друг друга.
Женя сближался с Аней по-другому. Они часто гуляли вечерами по поселку, говорили обо всем на свете — о книгах, о детстве, о мечтах. И с каждым разговором Женя понимал: то, что он чувствует к ней, — это не братская любовь. И он видел в её глазах ответный огонек. Судьба, разлучившая их в роддоме, сыграла странную шутку: они не росли вместе, они не были братом и сестрой ни по крови, ни по воспитанию.
— Знаешь, — сказал Женя, крутя в руках чашку с кофе. — Я тут подумал... Я даже рад, что всё так вышло.
— Рад? — удивилась Аня.
— Да. Если бы не эта путаница, мы бы никогда не узнали друг друга.
— Я тоже об этом думала, — тихо ответила она, опуская ресницы.
Она накрыла его ладонь своей. Её рука была теплой и нежной. Они прошли через ад, чтобы найти друг друга, и теперь имели право на свое счастье.
Прошел год.
Особняк перестал быть холодным музеем роскоши, он наполнился жизнью. По вечерам на кухне гремела посуда, слышался смех. Женя закончил институт, устроился на стажировку в фирму отца. Прошлое перестало быть тягостным грузом, оно превратилось в фундамент.
На семейном ужине в честь дня рождения Ильи Женя встал, держа бокал с вином. Рядом поднялась Аня, сияющая и красивая.
— У нас есть новость, — сказал Женя, улыбаясь. — Мы решили пожениться.
За столом повисла радостная пауза, посыпались поздравления. Илья хлопал брата по плечу, крича что-то про «горько».
Но тут со своего места поднялся Сергей Павлович. Он выглядел смущенным, что было ему совершенно не свойственно. Рядом с ним зарделась Марина Викторовна.
— Кхм, — откашлялся отец. — У нас... тоже есть новость. Мы с Мариной... В общем, мы тоже решили расписаться. Старость надо встречать вместе, да и... полюбил я её.
— Ну, значит, гуляем сразу две свадьбы! — рассмеялся Евгений.
— Три, — невозмутимо поправил его Илья, — Я завтра хотел познакомить вас со своей невестой.
За столом повисла секундная пауза, которая тут же взорвалась общим счастливым смехом.