— Ты сейчас серьёзно? — Вера даже не повернулась от плиты. — Вы вообще слышите себя, Алексей Петрович?
— Слышу. И ты слышишь. — свёкор стоял в дверях кухни так, будто пришёл не на чай, а на допрос. — Разведись с Никитой. И переезжай ко мне.
Вера медленно положила лопатку на край сковородки. Котлеты шкварчали, масло плевалось, вытяжка гудела, как уставшая маршрутка на подъёме. А у неё внутри — тишина. Такая, в которой обычно слышно, как мозг пытается открыть нужный ящик и понимает: ящик заклинило.
— Вы… — она выдохнула. — Это что, шутка?
— Не шутка. — Алексей Петрович шагнул ближе, но остановился, будто сам себе запретил. — Я два года держал язык за зубами. Никаких намёков, никаких разговоров. Но я больше не могу смотреть, как ты на себе тащишь всё. И его, и квартиру, и этот цирк.
Слово «цирк» прозвучало особенно обидно. Потому что Вера сама так называла их жизнь. Только не вслух. Внутри.
— Алексей Петрович, — она повернулась, вытерла руки о полотенце и посмотрела прямо. — Вы отец моего мужа. Вы понимаете, что вы предлагаете?
— Понимаю. — коротко сказал он. — И давай без этих формальностей. Мы взрослые люди. Ты не девочка. Я тоже не мальчик.
Он помолчал и добавил уже тише, как будто это была самая простая вещь на свете:
— Я тебя люблю.
Вера усмехнулась — резко, зло, самой себе неприятно.
— Любите… — повторила она. — Прекрасно. Только я сейчас котлеты жарю, а не выступаю в телесериале. У меня ребёнок взрослый, работа, коммуналка, и ещё ваш Никита, который считает, что деньги в тумбочке плодятся.
— Вот именно, — свёкор не отступал. — У тебя всё в голове разложено. Ты умеешь жить. А он…
Он махнул рукой, как будто Никита был не человеком, а мусором, который забыли вынести.
Вера почувствовала, как злость поднимается не к свёкру даже — к самой ситуации. К тому, что она сто лет терпела, тянула, молчала, а теперь ей предлагают «выход» таким способом, что хоть смейся, хоть плачь.
— Выйдите из кухни, — сказала она спокойно, но голос у неё стал металлический. — Сейчас же.
Алексей Петрович посмотрел внимательно, словно проверял, выдержит ли она взгляд. Потом кивнул.
— Я выйду. Но я не откажусь от своих слов. И ты тоже не отмахивайся. Подумай.
И ушёл. Дверь прикрыл аккуратно. Как всегда.
Вера осталась одна. И первой мыслью было: «Вот теперь точно. Теперь уже не отыграешь назад».
Никита пришёл через час. Не в хлам, не валясь — так, «под шафе», как он сам говорил, будто это культурное состояние, почти французское.
Он зашёл на кухню, даже куртку толком не снял, открыл холодильник, нашёл банку.
— О, котлеты. — сказал с радостью ребёнка, которому разрешили мультики. — Нормально.
— Нормально, — повторила Вера, глядя на его руки. Они были грубые, рабочие, но вечно какие-то безвольные. Как у человека, который всё время обещает начать новую жизнь с понедельника.
— А батя где? — Никита глотнул и причмокнул. — Он же заезжал, вроде?
— Ушёл.
— Чего такой строгий? — Никита сел, вытянул ноги. — Опять на дачу ругался? Я ему говорил: весной всё сделаю. Ну не весной, летом. Ну не летом… короче, сделаю.
Вера вдохнула. И решила: хватит ходить вокруг да около. Раз у них в квартире уже выстрелили, то притворяться, что это хлопнула дверца шкафа, бессмысленно.
— Твой отец сказал мне сегодня: «Разведись с Никитой и переезжай ко мне». И добавил, что любит меня.
Никита замер. Банка остановилась на полпути ко рту.
— Чего? — сказал он так, будто она сообщила, что в ванной поселился медведь.
— То, — Вера не подняла голос. — Слово в слово. Без украшений.
Никита рассмеялся. Смех вышел короткий, нервный, какой-то хриплый.
— Да ладно… — Он посмотрел на неё внимательней. — Ты же не… Ты же серьёзно?
— Спроси у него, — сказала Вера. — Если думаешь, что я тут устраиваю театр.
Никита встал, пошёл в комнату, там зазвенел телефон. Он разговаривал сначала тихо, потом громче, потом совсем сорвался:
— Ты чего несёшь?!
Пауза.
— Это МОЯ жена, ты понимаешь?
Ещё пауза.
— Да мне плевать, что ты «видишь»!
И снова — тишина, от которой у Веры свело плечи.
Никита вернулся. Сел. Лицо у него стало серое, как февральный снег у подъезда.
— Он не отказывается, — сказал Никита, глядя в стол. — Говорит, что я сам виноват. Что «упустил». Что ты «достойна лучшего». Представляешь?
Вера молча кивнула. Её удивляло даже не предложение, а то, с какой уверенностью Алексей Петрович произнёс это всё. Как будто он не семью разрушал, а предлагал выгодный тариф.
Никита поднял на неё глаза — мутные, усталые.
— Ну и что ты думаешь?
— Я думаю, что у нас с тобой давно не семья, — ответила Вера. — У нас коммунальная договорённость: ты живёшь, как тебе удобно, а я делаю вид, что так и должно быть.
Никита фыркнул.
— Ты всегда любила драму.
— Нет, — Вера впервые за вечер повысила голос. — Драму любишь ты. Только ты её разыгрываешь не словами, а делами. Ты можешь месяц обещать устроиться «нормально». Ты можешь брать деньги «до зарплаты», хотя зарплата у тебя — как мираж. Ты можешь исчезать на выходные и потом говорить: «Да ладно тебе».
Она остановилась, потому что дальше было уже опасно. Дальше были слова, которые не вернёшь.
Никита встал, качнулся, но устоял.
— Так разводись, если тебе так хочется, — сказал он неожиданно ровно. — Мне уже всё равно. Я устал.
Он посмотрел на котлеты, на сковородку, как будто там могла лежать подсказка.
— Только не надо потом говорить, что я тебя «не держал». Я не держу.
И ушёл в комнату. Через минуту включился телевизор, заорали какие-то бодрые голоса. Никита всегда спасался шумом. Тишина его пугала.
Вера сидела на кухне и думала: «Вот оно. Он даже не спросил: ты любишь меня? Он спросил: что ты думаешь. Про сделку».
Развод прошёл быстро, без театра. Никита подписал бумаги так, будто расписывался за доставку.
Квартира была его — досталась ещё до брака. Вера собрала две сумки, чемодан, коробку с посудой и свои документы. И поехала к сестре Оле в Новокосино — туда, где подъезд пах то ли кошками, то ли жареным луком, а во дворе всё время кто-то ругался про парковку.
Оля открыла дверь в халате, с мокрой головой, с телефоном на плече.
— Заходи, — сказала она. — Я как чувствовала. Чай есть, печенье есть. Нервы тоже есть, но они мои, не трогай.
Вера улыбнулась — впервые за неделю.
— Оля, — сказала она, снимая обувь. — Я развелась.
Оля замолчала. Телефон она отключила одним движением, как хирург.
— Так. — сказала сестра. — На кухню. Сядь. Рассказывай. И не вздумай говорить «неважно».
На кухне у Оли было тесно, но уютно. Всё простое, без понтов: клеёнка, магнитики, старый чайник. Жизнь здесь была честная — без попыток выглядеть лучше, чем есть.
Вера рассказала всё. И про Никиту, и про свёкра, и про его слова. Оля слушала молча, только иногда поднимала брови — так, как поднимают крышку кастрюли: осторожно, чтобы не обжечься.
— Погоди, — сказала Оля, когда Вера закончила. — Он вот так прямо сказал? «Разведись и живи со мной»?
— Прямо.
— И «люблю»?
— И «люблю».
Оля откинулась на спинку табурета.
— Ну это… — она поискала слово. — Это уровень.
Потом хмыкнула:
— А знаешь, что самое смешное? Он ведь сейчас не про любовь. Он про контроль. Про то, чтобы всё было «как у него правильно».
— Ты думаешь? — Вера устало потерла виски.
Оля кивнула.
— Слушай, Вер, я Алексея Петровича знаю. Он всегда любил быть главным. У него на лице написано: «Я вам всем сейчас объясню, как надо».
Оля наклонилась вперёд:
— Он тебе уже звонил?
— Звонил. Я не беру.
— И правильно.
Оля замолчала, потом добавила:
— Хотя… знаешь, я бы взяла. Не чтобы соглашаться. Чтобы понять, чего он на самом деле хочет.
Это предложение засело у Веры в голове, как заноза. Она не хотела слышать его голос. Но ещё меньше она хотела жить в догадках.
Через два дня она взяла трубку.
— Вера, — голос свёкра был спокойный, даже мягкий. — Наконец-то.
— Говорите, — сказала она. — Только без спектаклей.
— Хорошо. — он выдохнул. — Я предлагаю тебе нормальную жизнь. У меня трёшка, ремонт, порядок, пенсия, плюс я подрабатываю консультациями. Ты могла бы не мотаться по магазинам, не считать каждую тысячу. Катя могла бы приезжать и видеть, что у матери всё в порядке.
— Алексей Петрович, — Вера сжала телефон. — Вы меня не покупаете. Я не вещь.
— Я не покупаю. Я предлагаю.
Пауза.
— И ещё… Вер, я хочу, чтобы ты была в безопасности.
— В безопасности от чего? — Вера насторожилась.
Свёкор помолчал, будто решал, говорить ли правду.
— У Никиты долги, — сказал он наконец. — Он взял деньги у одного знакомого… и не отдаёт. Я узнал недавно. И этот «знакомый» не из тех, кто ждёт годами.
У Веры внутри всё оборвалось.
— Какие долги? — она выдохнула. — Он мне ничего не говорил.
— Он тебе много чего не говорит, — сухо ответил свёкор. — Вер, я не хочу тебя пугать. Но если эти люди решат, что ты его слабое место…
Он не договорил. И это было хуже любого продолжения.
Вера сглотнула.
— И как ваше предложение связано с его долгами?
— Прямо. — сказал Алексей Петрович. — Если ты будешь со мной, тебя никто не тронет. Я умею разговаривать. И я могу закрыть часть суммы. Но…
Он сделал паузу, и Вера уже знала, что будет дальше.
— Но мне нужно, чтобы ты официально стала частью моей семьи. Не «бывшая невестка, которая где-то там». А человек, за которого я отвечаю.
Вера медленно опустила телефон.
— То есть… — сказала она глухо. — Это не про любовь. Это про то, чтобы прикрыть меня от Никитиных проблем?
— И про любовь тоже, — торопливо добавил свёкор. — Вер, не упрощай.
— Это вы упрощаете, — резко сказала Вера. — Вы ставите меня перед выбором: или я под вашей крышей, или меня будут пугать из-за чужих долгов.
— Я тебя не пугаю! — голос у него дрогнул. — Я спасаю.
— Спасать меня не надо. — Вера выдохнула. — Мне надо, чтобы вы перестали распоряжаться моей жизнью.
Она отключилась. Руки тряслись так, что телефон чуть не вылетел.
Оля, увидев её лицо, сразу всё поняла.
— Так. — сказала сестра. — Сядь. Дыши. Что он сказал?
Вера пересказала. Оля выругалась тихо, без красивостей, как умеют только люди, которые в жизни видели достаточно.
— Вот тебе и «люблю», — сказала Оля. — А главное — Никита молчит. Конечно молчит. У него же «да ладно тебе» на всё.
Через неделю Никита объявился у Олиного подъезда. Стоял в сером пуховике, с пакетом, как будто пришёл мириться, а не добивать остатки.
Вера вышла. Мороз был такой, что воздух звенел. Никита переминался, глаза прятал.
— Привет, — сказал он. — Можно поговорить?
— Говори, — Вера не стала изображать гостеприимство.
Никита вздохнул.
— Батя тебе звонил?
— Звонил. — Вера посмотрела прямо. — Он сказал про твои долги.
Никита побледнел.
— Он… он не должен был…
— А ты должен был? — перебила Вера. — Ты должен был мне сказать, Никита. Не батя, не сосед, не случай. Ты.
Никита попытался улыбнуться.
— Да я хотел сам разобраться.
— Конечно. Ты всегда хочешь «сам». Только потом кто-то другой разгребает.
Никита резко вскинулся:
— Да что ты начинаешь? Я же пришёл… Я же…
Он замолчал, потом сказал тише:
— Вер, мне нужны документы.
— Какие? — Вера напряглась.
Никита замялся, потом выпалил, как на исповеди, но без раскаяния:
— Паспортные данные. Копия. СНИЛС. Ну… чтобы кредит перекрыть. Небольшой. Я потом верну.
Вера даже не сразу поверила, что слышит это. Мороз, подъезд, сестрин двор, и Никита, который стоял и просил у неё документы — как будто просил сахар к чаю.
— Ты с ума сошёл? — сказала она тихо.
— Да это формальность! — Никита оживился, как оживают люди, когда думают, что нашли правильный аргумент. — Мне не дают, понимаешь? А на тебя дадут. У тебя работа, у тебя всё чисто. Я закрою старое, и всё.
Вера посмотрела на него — и вдруг увидела не бывшего мужа, не отца её дочери, а просто человека, который привык жить чужими руками.
— То есть ты пришёл не потому, что скучаешь, — сказала она. — Ты пришёл за бумажками.
Никита вспыхнул.
— Да что ты всё переворачиваешь! Я же ради нас! Ради Кати!
Он сделал шаг ближе.
— Ты думаешь, мне приятно? Мне стыдно! Просто выхода нет!
— Выход есть, — сказала Вера. — Работать. Не врать. Не тащить людей за собой.
Никита сжал пакет.
— Ты такая правильная стала, — прошипел он. — Прям святая.
И добавил, почти с ненавистью:
— А батя тебе, значит, нравится, да? Он же богатенький. Устроишься.
Вера усмехнулась — теперь уже без злости, с холодным пониманием.
— Никита, — сказала она. — Ты сейчас сам себе отвечаешь, почему я ушла.
Он постоял, потом развернулся и пошёл к остановке. Пакет болтался, как пустая угроза.
Вера поднялась домой и сказала Оле:
— Он просил документы, чтобы оформить на меня кредит.
Оля молча налила ей чай и поставила кружку.
— Ну вот, — сказала сестра. — Обман в чистом виде. Только без артистизма.
Вера взяла кружку, и вдруг стало смешно — не весело, а как от абсурда.
— Представляешь, — сказала она, — у меня два «спасателя»: один предлагает переехать к нему ради «безопасности», второй — оформить на меня кредит ради «семьи». И оба уверены, что я обязана.
Оля хмыкнула:
— Это потому что ты у нас долго была удобная. А теперь стала неудобная. И они беснуются.
На следующий день Вера поехала к Алексею Петровичу сама. Не потому что хотела. Потому что устала быть объектом чужих решений.
Он открыл дверь сразу, будто стоял за ней.
— Верочка… — начал он.
— Не надо, — Вера подняла ладонь. — Давайте по делу.
Они прошли на кухню. У него всё было идеально: ровные шторы, чистая раковина, аккуратные банки с крупой. Жизнь человека, который верит: если всё расставить по местам, то и люди станут послушней.
— Я пришла сказать вам одно, — Вера села и посмотрела прямо. — Я ни к вам не перееду, ни в ваши схемы входить не буду. И Никите я документы не дам. Пусть сам разбирается.
Алексей Петрович нахмурился.
— Ты не понимаешь…
— Понимаю. — перебила Вера. — Вы хотите всё контролировать. Вы хотите, чтобы я была под вашим крылом, потому что так вам спокойнее. А мне не надо ваше спокойствие ценой моей свободы.
Он сжал губы.
— Свободы… — повторил он, как будто пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Вер, я взрослый человек. Я не мальчишка. Я не играю.
— А я не приз. — сказала Вера. — И не награда за ваши старания.
Она выдохнула и добавила то, что давно надо было сказать:
— И про «люблю» больше не говорите. Это нечестно. Если бы вы любили, вы бы не ставили условия.
Алексей Петрович побледнел. На секунду у него дрогнули руки — но он быстро взял себя в порядок.
— Значит, ты выбираешь быть одна? — спросил он сухо.
— Я выбираю быть собой, — сказала Вера. — А одна я или нет — это уже моя забота.
Он хотел что-то сказать, но Вера поднялась.
— И ещё, — добавила она на пороге. — Если к вам придёт Никита и начнёт просить оформить что-то на меня, вы ему скажите: не выйдет. И если вы правда хотите помочь — помогайте ему не словами про «достоин», а делом. Пусть перестанет врать хотя бы самому себе.
Она вышла. Лифт не работал, пришлось спускаться по лестнице. И на каждом пролёте ей становилось легче, будто с плеч снимали чужие руки.
Через месяц Вера сняла маленькую студию в панельной девятиэтажке на окраине. Никаких чудес: первый этаж, вид на мусорные баки, соседи — вечные. Но это было её. Её пространство, где никто не будет шептать «я спасаю», имея в виду «я распоряжаюсь».
Катя приехала на выходные, помогала разбирать коробки.
— Мам, — спросила она, присев на подоконник. — Папа звонил. Говорит, что у него всё нормально. Что он «встал на путь».
Она посмотрела внимательно.
— Это правда?
Вера усмехнулась.
— Катюш, у папы «путь» всегда начинается в понедельник. Но знаешь что? Это уже не моя работа — проверять его обещания.
Катя кивнула, помолчала, потом вдруг сказала:
— А дед тоже странно себя ведёт. Пишет мне: «спроси у мамы, как она». Как будто сам не может.
— Может, — сказала Вера. — Просто ему так удобнее.
Катя вздохнула:
— Семейка у нас… весёлая.
— Да уж, — Вера улыбнулась. — Но мы с тобой хотя бы честные. И этого достаточно, чтобы не сойти с ума.
Вечером они сидели на полу среди коробок, ели обычную еду из контейнеров, смеялись над тем, что у Веры опять исчезла зарядка, и спорили, куда поставить стол.
И Вера вдруг поняла простую вещь: самый страшный обман — не тот, где подделывают подписи. Самый страшный — когда тебе годами продают роль «удобной», а ты её играешь, потому что так проще.
Теперь она перестала играть.
И пусть там, за стенами её маленькой студии, кто-то продолжает путать любовь с контролем, заботу — с выгодой, семью — с распиской. Вера больше в этом не участвовала. Она закрыла дверь изнутри, щёлкнула замком — аккуратно, без хлопка — и впервые за долгое время услышала тишину, в которой не страшно.