— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — Игорь стоял в прихожей, не снимая куртки, и говорил тихо, но так, что у Лены внутри всё сжималось. — Полподъезда мне сегодня «сочувствовало». Мне, Лена. А тебе — улыбались так, будто уже всё решили.
— Это не я сделала, — Лена медленно поставила пакеты на табурет, будто боялась лишним движением уронить остатки нормальной жизни. — Это твоя мать. Она три дня ходит по людям и размахивает нашим сыном, как уликой.
— Я знаю. — Игорь глянул в сторону комнаты, где Кирилл играл в планшет, и сразу же отвёл взгляд, будто боялся встретиться с ребёнком глазами. — Она сказала мне… то, что говорят только когда хотят уничтожить.
Лена усмехнулась коротко, зло.
— Давай, повтори. Мне даже интересно, как это звучит в твоём исполнении.
Игорь открыл рот, закрыл, выдохнул.
— «Кирилл — не мой».
Сказано было почти шёпотом, но в квартире стало громко, как будто кто-то уронил кастрюлю на плитку. Лена несколько секунд смотрела на него ровно, не моргая. Потом сняла перчатки, аккуратно свернула их и положила на тумбу. Этот бытовой жест выглядел нелепо спокойным, как улыбка человека, которому только что дали пощёчину на людях.
— Ну и? — спросила она. — Ты в это веришь?
Игорь сжал ключи в руке.
— Я… я не знаю, во что верить. Я верю в то, что мой сын — мой. Верю. Но меня сегодня в лифте остановила Вера Степановна и сказала: «Игорёк, держись. Мужики и не такое переживают». Ты понимаешь? Она мне это сказала, как про диагноз.
— А мне? — Лена резко подняла голос. — Мне сегодня у мусоропровода Зинаида Петровна в глаза не посмотрела. Спросила только: «Ты чего такая худая? Нервничаешь?» И тут же ушла. Как будто я заразная.
Кирилл, услышав повышенные голоса, высунулся из комнаты.
— Мам, вы ругаетесь?
— Нет, котик, — Лена тут же сменила тон, будто щёлкнула переключателем. — Мы разговариваем. Иди играй.
Кирилл постоял секунду, вглядываясь в их лица, и ушёл обратно. Лена проводила его взглядом и снова повернулась к Игорю. Внутри её уже не было ни удивления, ни растерянности — только холодная, ясная злость, которая даже не дрожала.
— Она к тебе звонила?
— Она мне приказала прийти. Одному. — Игорь снял куртку и повесил её криво. — Села напротив, как следователь. И сказала: «Двадцать лет молчала. Но я мать. Я вижу. Ты растишь чужого». И… про Сергея тоже сказала.
Лена усмехнулась уже громче.
— Про Сергея? Господи, неужели она всё ещё живёт в 2006-м? Серёжа — обычный сосед. Нормально здоровался. Как и все.
— Она сказала, что ты «смотрела на него не как на соседа». — Игорь произнёс это с тем самым выражением, когда человеку стыдно пересказывать чужую гадость, но он всё равно её повторяет, потому что иначе не объяснить абсурд.
— А она на кого смотрела, когда папа Кирилла был младенцем? — Лена шагнула ближе. — На бутылочку со смесью? На мой шов после родов? На то, как я падала в обморок от недосыпа? Она смотрела на меня только тогда, когда ей было выгодно: когда надо было кого-то обвинить.
Игорь поднял ладонь, будто пытался остановить поток.
— Лена, я не оправдываю её. Я… я просто… Она показала фотографии. Меня в семь лет. Кирилла в семь. И сказала: «Сравни».
— И ты сравнил?
Игорь опустил глаза. Эта пауза была длиннее любого ответа.
— Ты сравнил, — сказала Лена тихо. — И в этот момент ты перестал быть моим мужем. На секунду — но перестал.
— Нет! — Игорь резко поднял голову. — Не так. Я сравнил, потому что она мне их сунула в лицо. Я смотрел и думал: ну да, он не копия. Но дети вообще редко бывают копиями. Он похож на тебя, на твою бабушку… Я видел фотографии, я помню! Я ей это сказал.
— И что она?
— Сказала: «Тест сделай. Тесты не врут». И знаешь, что самое мерзкое? Она говорила это с таким… удовлетворением. Как будто ждала, что наконец-то поймает тебя. Двадцать лет ждала.
Лена присела на табурет, упёрлась ладонями в колени. Ей вдруг стало физически тяжело стоять — не от слабости, а от того, как внутри поднялась волна, которую нельзя выплеснуть без потерь.
— Она ждала, потому что ей нужен был повод, — сказала Лена, и в голосе у неё появились те самые спокойные, язвительные интонации, которыми говорят люди, уставшие оправдываться. — Ей не нужна правда. Ей нужно ощущение власти. Сначала над тобой. Потом — надо мной. Потом — над ребёнком. В этом весь смысл.
Игорь прислонился к стене.
— Она ещё сказала, что ты «из провинции», что «родителей твоих никто не видел»… — Он поморщился. — Я даже не знал, что ей это важно.
Лена хмыкнула.
— Конечно важно. Ей важно всё, что можно превратить в клеймо. Я, Игорь, не из её мира. Я не из того мира, где мама — главная, а все остальные обязаны ходить строем. Я вообще не для её мира.
Она резко встала.
— Завтра же я к ней пойду.
— Не надо, — Игорь мгновенно напрягся. — Она тебя раздавит. Она умеет.
— А меня уже раздавили. — Лена посмотрела на него прямо. — Только ты этого не заметил. Завтра я к ней не пойду. Я к ней поеду. С Кириллом. И она при нём повторит свои слова.
— Лена…
— Пусть скажет в лицо ребёнку, что он «чужой». Пусть. Хочу посмотреть, как она будет выкручиваться. Я больше не собираюсь быть удобной. Я устала быть удобной.
Игорь шагнул к ней, попытался взять за руку. Лена руку не отдёрнула, но и не ответила. Просто позволила прикоснуться, как дозволяют прикоснуться к запястью врачам: не потому что доверяешь, а потому что так надо.
— Я не хочу, чтобы Кирилл это слышал, — сказал Игорь. — Он маленький.
— Ему восемь, — жёстко уточнила Лена. — И он всё понимает. Он уже сегодня понял, что с нами что-то не так. Ты видел, как он смотрел? Это не «маленький». Это ребёнок, которому завтра на площадке могут сказать: «А твой папа тебе не папа». А ты потом будешь ходить и шептать ему в ухо, что «не обращай внимания». Не выйдет.
Игорь медленно кивнул, будто соглашаясь не с ней, а с неизбежностью.
— Хорошо. Но… тест всё равно придётся сделать.
— Придётся, — спокойно сказала Лена. — Только не потому, что она права. А потому, что иначе она не заткнётся. И потому, что сплетня — это как грязь: даже если ты чистый, тебе всё равно приходится отмываться.
Он вздохнул.
— Завтра я узнаю, куда идти. Где делают.
— Сделай это быстро, — сказала Лена. — И сделай так, чтобы она потом не сказала, что «подделали». Пусть всё будет официально.
Игорь кивнул ещё раз, а потом, словно вспомнив что-то, добавил:
— Она ещё… она сказала, что у неё «доказательства». Не только фотографии. Какие-то… даты. Она прям уверенно говорила про август, про май. Как будто записывала.
Лена выпрямилась.
— Записывала? — переспросила она, и в этом слове прозвучало что-то опасное. — Она что, вела дневник моего живота?
— Не знаю. Но выглядело так, будто она всё это прокручивала тысячу раз.
Лена подошла к окну. Во дворе было всё как всегда: снег с реагентом, жёлтый свет фонаря, чья-то машина воет сигнализацией, бабка выгуливает собаку на коротком поводке. Мир не рушился. Рушилась только их семья — внутри квартиры, внутри кухни, внутри этой самой прихожей, где Игорь так и не снял обувь до конца.
— Слушай, — сказала Лена, не оборачиваясь, — ты помнишь, как она ко мне относилась после роддома?
— Она… помогала, — неуверенно сказал Игорь.
Лена резко повернулась.
— Она «помогала» так, что я потом сидела в ванной и тихо рыдала, чтобы ты не слышал. Она приходила и с порога говорила: «Что у вас тут за бардак? Ребёнок орёт — значит, мать не справляется». Она меня унижала под видом заботы. Ты просто думал, что это «характер».
Игорь поморщился, как от боли.
— Я правда… не понимал тогда.
— А она понимала, — сказала Лена. — И наслаждалась. И теперь она решила сделать последний ход. Если бы ты пошёл у неё на поводке, она бы тебя обратно к себе притянула. А если не пойдёшь… она попробует уничтожить меня. Потому что я — препятствие.
Игорь молчал. Потом негромко сказал:
— Я с тобой.
Лена посмотрела на него долго, будто проверяя на прочность.
— Посмотрим, — сказала она. — Потому что «я с тобой» — это не слова. Это действия. Это когда ты не бежишь к ней на зов «одному». Это когда ты не даёшь ей говорить про меня гадости и сидишь молча. Это когда ты ставишь её на место. Слышишь? На место. Она не королева.
Игорь кивнул, и в этом кивке было больше усталости, чем уверенности.
Вечером Лена уложила Кирилла. Тот долго ворочался, делал вид, что ему всё равно, но в итоге всё-таки спросил:
— Мам, а почему бабушка Таня сегодня тёте Вере что-то про нас говорила? Я слышал в подъезде. Они думали, что я не слышу.
Лена замерла у двери. Игорь стоял в коридоре, прислонившись к стене, и тоже слушал.
— А что ты услышал? — спросила Лена как можно спокойнее.
— Что ты… — Кирилл запнулся, глядя в одеяло, — что ты папу… ну… обманула. И что я… не папин.
Лена почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Но на лице ничего не дрогнуло. Она села рядом, провела ладонью по его волосам.
— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Ты папин. Ты наш. И никто не имеет права говорить про тебя такое. Понял?
Кирилл кивнул, но глаза у него были не детские — слишком серьёзные.
— А почему они говорят?
Лена посмотрела на Игоря в коридоре. Тот отвёл глаза.
— Потому что некоторые взрослые любят придумывать, — сказала Лена. — Им скучно. Им нужно, чтобы у кого-то было хуже, чем у них. И они выбирают того, кого проще задеть.
Кирилл помолчал.
— А ты плакала сегодня?
Лена сглотнула.
— Нет.
— Врёшь, — спокойно сказал Кирилл. — Я слышал, как ты на кухне воду включала долго. Когда люди плачут, они воду включают.
Лена на секунду закрыла глаза. Вот тебе и «маленький».
— Я не плакала, — повторила она, но уже мягче. — Я злилась. И знаешь что? Мы разберёмся. Это взрослые проблемы, но ты не будешь один. Папа рядом, я рядом. И всё будет нормально.
Кирилл кивнул снова, но в этот раз — осторожно, как будто не до конца верил.
Когда Лена вышла в коридор, Игорь стоял всё там же.
— Ты слышал? — спросила она.
— Слышал, — ответил Игорь.
— Вот поэтому завтра мы действуем. Без истерик, без метаний. Тест. И дальше — разговор с твоей матерью. Но не такой, как она любит. Не «пожалуйста, мама». А так, чтобы она поняла: она перешла черту.
Игорь вздрогнул от слова, будто от удара, но промолчал.
Ночь прошла плохо. Лена то засыпала, то просыпалась. В голове крутилось одно и то же: подъезд, шёпот, чужие взгляды, Кириллово «врёшь», и лицо Аллы Викторовны — довольное, уверенное, с этим её вечным выражением «я лучше знаю». Лена поймала себя на странной мысли: свекровь не просто хочет доказать измену.
Алла Викторовна проснулась среди ночи от того, что в квартире было слишком тихо. Не обычная ночная тишина — с гулом лифта, с редкими машинами за окном, с хлопками подъездной двери. А глухая, давящая, будто дом вымер. Она лежала и смотрела в потолок, где от фонаря с улицы дрожал мутный жёлтый прямоугольник. И впервые за много лет ей стало по-настоящему страшно. Не за здоровье, не за деньги. За себя.
«Ну и что ты добилась?» — спросила она себя и тут же разозлилась. Вопрос был неправильный. Она ведь не добивалась. Она защищала. Сына. Семью. Правду. Но чем дольше она лежала, тем меньше это звучало убедительно.
Утром она пошла в магазин раньше обычного. Хотела избежать соседей, но получилось наоборот. У подъезда курили две женщины с четвёртого этажа — те самые, которые ещё недавно охотно слушали её, поддакивали, ахали. Увидев Аллу Викторовну, они замолчали. Одна сделала вид, что срочно проверяет телефон, вторая отвернулась. И это было хуже любого скандала. Молчание било больнее слов.
В магазине кассирша, молодая девчонка с зелёными прядями, пробила покупки и вдруг сказала:
— Это вы Игоря мама?
Алла Викторовна вздрогнула.
— А что?
— Да так… — девчонка пожала плечами. — Просто спрашиваю.
Ничего не сказала, но Алле Викторовне показалось, что за этим «просто» стоит всё. Уже знают. Все. Она вышла с пакетом, остановилась у стены и вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Пришлось присесть на лавочку. «Дожилась», — подумала она с неожиданной злостью. — «Меня теперь будут шепотом обсуждать».
Дома телефон по-прежнему молчал. Она несколько раз брала его в руки, открывала список контактов, смотрела на имя «Игорь» — и откладывала. Звонить первой? А что сказать? «Извини, я была неправа»? Слова застревали внутри, как кость в горле. Она же мать. Её должны понять. Простить. Прийти сами.
Через два дня пришла Зинаида. Постучала неуверенно, как будто сомневалась, стоит ли вообще заходить.
— Ну… я на минутку, — сказала она, проходя на кухню. — Чайку попьём?
Алла Викторовна молча поставила чайник. Они сидели напротив друг друга, как чужие.
— Слушай, Алла… — начала Зинаида, крутя чашку. — Ты бы это… поосторожнее теперь.
— С чем? — сухо спросила Алла Викторовна.
— Да вообще. Люди говорят разное. Не все теперь на твоей стороне.
— А раньше, значит, были? — усмехнулась Алла Викторовна.
Зинаида поморщилась.
— Раньше мы слушали. А теперь… теперь результат виден. Сын от тебя отдалился. Невестка… ну, ты сама понимаешь.
Алла Викторовна резко поставила чашку.
— А ты считаешь, что я зря?
Зинаида помолчала. Потом вздохнула.
— Я считаю, что ты не имела права. Даже если бы сомневалась. Даже если бы… всё равно не имела.
Это было как пощёчина. Алла Викторовна хотела ответить резко, но вдруг поняла, что не может. Слова кончились.
Через неделю Игорь всё-таки позвонил. Коротко.
— Мам, Кирилл заболел. В больнице лежим. Ничего страшного, но имей в виду.
— Я приеду, — выпалила она.
Пауза.
— Не надо, — сказал он спокойно. — Лене сейчас не до этого. И… Кириллу тоже.
Связь оборвалась. Алла Викторовна сидела с телефоном в руках и чувствовала, как внутри что-то ломается окончательно. Не громко, без истерик. Тихо. Как старая мебель, которую долго расшатывали, а потом она просто сложилась.
Вечером она достала старый альбом. Тот самый, с жёлтыми страницами. Нашла фото Игоря маленького — в панамке, с грязными коленями, смеётся. Вспомнила, как боялась его потерять, как не спала ночами, как держала за руку, когда ему делали уколы. Всё это было настоящим. Любовь была настоящей. А подозрение… оно оказалось сильнее.
Через месяц она решилась. Поехала к ним сама. Без звонка. Стояла под дверью, слушала, как за ней ходят, говорят тихо. Потом дверь открылась. Лена. Бледная, уставшая, с потухшими глазами.
— Зачем вы пришли? — спросила она без злости. Просто устало.
Алла Викторовна сглотнула.
— Я… поговорить.
— Нам нечего обсуждать, — ответила Лена. — Вы всё уже сказали. Всем.
Игорь вышел из комнаты. Посмотрел на мать долго, внимательно.
— Мам, уходи, — сказал он. — Пожалуйста.
— Я хотела извиниться, — тихо сказала Алла Викторовна.
Лена усмехнулась.
— Поздно. Извинения не стирают того, что вы сделали.
Она закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла. Это было ещё хуже.
Алла Викторовна спустилась по лестнице медленно. На каждом пролёте останавливалась, будто надеялась, что её окликнут. Не окликнули.
Прошло полгода. Она привыкла к одиночеству. К тишине. К тому, что праздники — просто даты в календаре. Иногда она видела Игоря издалека, во дворе. Он кивал. Вежливо. Чужо.
Она больше не обсуждала никого. Ни с кем. Соседи перестали к ней заходить. И в этом была своя справедливость.
Однажды она поймала себя на мысли, что если бы можно было вернуть тот разговор на кухне у Зинаиды, она бы просто промолчала. Сказала бы: «Да, не похож. И что?» Но время не умело откатываться назад.
Она осталась одна со своей правдой, которая оказалась никому не нужной. Даже ей самой.