Корнеевский починок: раньше тут было девятнадцать домов.
Занятная была изба у Корнея. Бревна толстые-толстые, в обхват, а окошечки малюсенькие. Рассказывает старый учитель, как спрашивал у мамы:
— Зачем, такие маленькие окошечки? «А затем, — что стекла меньше надо. Корней заново строится, каждая копейка вперед рассчитана. А еще, — говорит, — комар не так поползет в избу». Страсть тут комара было. Лешье царство.
А потом недалече от избы мы и Корнея увидели. Лес с сыновьями корчует. Медвежья сила была у человека. Ведь это все его руками разворочено. Бульдозеров тогда не было. Правда, семейка у него была соответственная. Семеро детей, и все семеро — мужики.
— Как вас принял Корней?
— А чего принимать? На расчистке пни с сыновьями корчует — до нас ли ему? Подошел, поздоровался с мамой, и прямо к делу. «Вот что, — говорит, — Аграфёна. Отдай, — говорит, — за моего Петруху Тоньку». А Тонька — эта на пятнадцатом году. Какая еще невеста? «Ничего, — говорит, — годик подождать можно». — «Нет уж, — отвечает мама, — тебе, Корней Иванович, работницу надо, а Тонька у меня слабая. Не отдам свою дочь вам на муки. Одна она у меня». — «А это, — говорит, — верно ты сказала, Аграфёна. Не на сладкую жизнь возьмем твою Тоньку. Видишь, — говорит, — сколько у меня дела. Мне, — говорит, — девка нужна такая, чтобы спереди была баба, а со спины — лошадь». Запомнил я эти слова. «Да чтобы каждый год по мужику рожала. А Тоньку твою, — говорит, — я видел в работе. Подойдет. Готовься, — говорит. — Осенью приедем».
Корней Иванович от своего слова не отступался. Раз определил, что девка для его семьи подходяща, — все. Приедет в деревню, посватается, честь соблюдет. Идет девка своей волей — хорошо. А нет — и так возьмет. Нагрянет своей лесной ордой, девку в сани, в телегу — только и видели. Главное ему было высмотреть. Чтобы девка подходяща была. Ежели надо, и за тридцать, и за сорок верст скачет.
— В Петров день дело было. И вдруг крик на всю деревню: лесовики Маньку Прохора Кузьмича увезли. А народ о празднике, сами знаете, шальной, пьяный. Топоры, колья похватали да на починок. А на починке тоже не спят. Коренята стеной стоят. И тоже с топорами. Ну, Корней Иванович из ружья выстрелил и с медалью к народу вышел. Медаль ему за расчистки была пожалована. «Что вы, — говорит, — дураки, — это мужикам-то. — Опомнитесь! Я, — говорит, — российское дело делаю, землю из-под леса добываю. А вы на меня войной. Уйдите, — говорит, — ради бога, от смертоубийства». Ну, Прохор Кузьмич, отец Маньки, видит такое дело — на попятный: девка все равно ославлена. Поздновато кулаками махать. Раньше надо было меры принимать. Корней предупреждал насчет Маньки.
— Да, характер. «Российское дело делаю. А что, пожалуй, что и так. Не сама же Россия распахивалась. Кто-то ее расчищал от лесов, от дебрей».
В тридцатые годы раскулачили деда и погиб Корнеевский починок.
Удалось автору увидеть среди другой группы охотников корнеевского внука. Увидев ольшанинку, которая на пожню вылезла, Иван Мартемьянович крепкой хозяйской рукой вырывает её.
Ведет он писателя к роднику, и подмечает Абрамов, что «спуск к ручейку выложен булыжником, с боков перильца березовые, ещё довольно крепкие». И сам ключик выложен камнями. И вода вкусная, холодная. По-хозяйски всё.
И вот зашлёпали резиновые сапоги в тумане. А людей не видно. Только раз на каком-то пригорке вспыхнула светлая, вся в солнечных искрах, голова Ивана и погасла. И всё мне казалось, что я слышу какой-то щемящий звук. А может, это оттуда, снизу, — родничок взывает к нам?»